— Ну, пошли, пошли! — дружелюбно проговорил Ратинов. — Хватит, замотался я с вами. Смотрите, в другой раз лучше выбирайте место для ночлега…
Вскоре глухонемой, получив обратно свою палку, рубаху, махорку и папиросную бумагу, вышел из здания горотдела.
Вышел неохотно, словно ему не хотелось расставаться с теплым помещением, где бесплатно поили и кормили.
Время приближалось к полудню. Высоко в небе сияло солнце. Глухонемой постоял, как бы не зная, куда же ему теперь итти, потом медленно побрел, опираясь на старую суковатую палку.
Пройдя несколько кварталов, остановился у витрины булочной.
Зашел в магазин, подошел к прилавку. Пробормотав что-то, протянул руку. Ему дали хлеба; какая-то сердобольная старушка сунула медную монету. И он снова вышел на улицу.
Глухонемой шел к центру. По дороге просил милостыню, заходил в лавки, останавливал прохожих. Несколько раз, будто передумав, менял направление, возвращался на старые места, подолгу стоял на углах, протягивая руку; смотрел на прохожих пристальным, испытующим взглядом.
Так пробродил он по улицам до сумерек и наконец подошел к трамвайной остановке. Трамваи приходили и уходили, а он стоял. Но вот, когда один из трамваев уже тронулся, глухонемой оглянулся по сторонам и быстро вскочил в первый вагон.
Трамвай мчался все быстрее и быстрее, увозя в первом вагоне глухонемого нищего, а во втором — двух молодых веселых комсомольцев, которые тоже вскочили в трамвай, когда он уже мчался.
Нищий ехал долго, почти до конца. Когда сошел с трамвая, было уже темно. Налево блестели огни вокзала, вправо уходила в темноту неровная улица, слабо освещенная, с тесно жавшимися друг к другу одноэтажными домами.