— Врёшь, батыр, мне Афанас Иваныч сказывал, как тебя к нему привезли. Не в себе ведь был…
— Афанас Иваныч опять в Оренбурх попал? — сокрушённо спросил Салават.
— Попал, братец, и уже, верно, не уйти ему теперь, познакомится с глаголицей.
— Чего? — не понял Салават.
— На релю вздёрнут его… — Пугачёв замолчал.
Салават сокрушённо качнул головой.
— Кончал Хлопуша.
— Кончал, верно, кончал, — подтвердил Пугачёв, — а все равно им всех моих генералов не извести. И графа Чернышова изловили, и Соколова Афанасия Ивановича, да и побили кое-кого, а все хватит людей — весь народ за нас. Нас уже и в Москве ожидают, прямая нам дорога теперь на Уфу, на Казань, на Нижний. К покрову в Белокаменной будем, — хвастливо говорил Пугачёв. — Тебя за хорошую службу жалуем бригадиром. Да постой, погоди, поспеешь благодарить… Дело есть тебе: забирай под свою руку всех башкирцев и тептярей, Айтугана под свою руку бери, от Биктемира-полковника остатки татар забирай да иди на Уфимскую дорогу. Слышал, там что творится?
— Чего там?
— Князь Щербатов, главный командир у недругов наших, объявление пустил к башкирцам, чтобы отстали от имени нашего, а не то, чтобы казни ждали… Теперь под Уфой, под Оренбурхом, под Стерлитамаком и Бирском возмущение идёт среди верных наших башкир: на милость щербатовскую сдаются, испугались грозы от князьев.