Топкая лощина, которую не могли перейти михельсоновские гусары, послужила прикрытием Салавату. Оставшаяся единственная пушка палила без устали с возвышения, скрытого за кустами, и ей удалось сбить одну из михельсоновских пушек.
Спускались сумерки. Салават знал, что, пользуясь темнотой, Михельсон поведёт переправу через болото. Он слышал уже, что в несколько топоров солдаты рубят невдалеке деревья, чтобы мостить топь. Столкнуться вплотную с гусарами он не хотел. Это была бы верная гибель…
Удостоверясь, что позади никого не осталось, что Пугачёв с остатками войск отошёл, Салават выехал на вершину холма, где стояла пушка.
— Пороху нет, — сказал пушкарь, — больше палить нечем.
Салават с пригорка за лощиной увидел всадника, который отдавал приказание мостить топь.
«Иван Иваныч!» — мелькнуло в уме Салавата.
Снять Михельсона и тем устранить самого смелого и неустанного из врагов…
Но из ружья его не достать отсюда, а пушка как раз безнадёжно умолкла.
Тогда Салават вспомнил лук Ш'гали-Ш'кмана. Он выдернул из колчана стрелу.
Зловещий свист пронзил воздух. Конь Михельсона взвился на дыбы и помчался, неся всадника…