Тогда он растянулся поперек кормы и быстро покатился к борту, наворачивая на себя шланг, как нитку на катушку. Луч успел выхватить из темноты его руку, но враги, наверно, ничего не видели, иначе бы открыли стрельбу. Никитушкин скатился с борта и в воде размотался от шланга.
Он вернулся с разведки и доложил, что катеров и мин не обнаружил, но на корабле светились какие-то зеленые огоньки.
— Может быть, это морские светлячки? — спросил боцман Калугин.
— Нет, не похоже, — сказал Никитушкин — Светлячки в разные стороны разбегаются, а эти парами ходят.
— Ну, ладно, там узнаем, — спокойно сказал Подшивалов, — пошли, время дорого.
Вражеский прожектор погас. Мы подошли к кораблю и пришвартовались бортом к корме.
Ночь была темная, но никаких огоньков на палубе мы не заметили и спустились под воду осматривать пробоины.
Дядя Миша стоял на сигнале Никитушкина, у самой кормы аварийного корабля, и вдруг почувствовал, что в темноте его шею сзади обвило что-то живое и мягкое, вроде воротника шубы. Он схватил себя за шею, и воротник слабо мяукнул. Дядя Миша даже вздрогнул. Это был котенок с зелеными глазами, черный, как ночь, только самые кончики лапок у него были как белые подушечки. Котенок дрожал всем телом.
— Ну вот, нашлись твои огоньки, — сказал дядя Миша Никитушкину, когда тот, осмотрев под водой корпус корабля и сосчитав пробоины, поднялся на трап водолазного бота.
Никитушкин очень обрадовался котенку, вытер мокрые, перепачканные ржавчиной руки, и погладил его.