После этого прочеса гитлеровцы успокоились и не тревожили нас до самого утра. Они и не догадывались, что мы приходим сюда каждую ночь и прячем за кормой крейсера целую флотилию: водолазный бот, шлюпки, водоотливные средства и большие цилиндрические понтоны.
А тут еще начались осенне-зимние штормы; однажды ударил девятибалльный. Во время него от кормы не отойти: заметят; и возле кормы стоять тоже нельзя: разобьет о стальной корпус. А самое главное, — ночь потерять жалко.
Наш боцман Калугин как акробат ходил и бревнышки и кранцы между бортами подкидывал. Благодаря его уменью мы всё-таки отработали несколько ночных часов. Дядя Миша был, как и мы, весь мокрый, и котенок на нем тоже весь вымок. Взяли мы котенка с собой на базу, обогрели и обсушили. В следующую ночь, тоже штормовую, хотели его на базе оставить, но не успели от берега отойти, как он уже очутился на спине у дяди Миши и ушел с нами на операцию.
— Ну, куда ты, глупый? Ведь холодно, вымокнешь опять, — уговаривал дядя Миша котенка. Но тот никаких уговоров не понимал, и еще плотнее укладывался у него на шее. Ну что ты с ним будешь делать?
Мы до сих пор даже не знали, как его звать. Много имен перебрали: и Жучок, и Чертенок, и Бесенок, и Белые пятнышки, — как только не называли, а он и ухом не повел на прозвища. Не мяукнул в ответ ни разу, будто немой.
У нас по части выдумки Вострецов мастером был, но и он не мог отгадать имени котенка. Так и оставался у нас котенок без имени и прозвища до тех пор, пока он нам не помог в одном деле. Это было уже после пробной откачки корабля, когда мы заделали пробоины.
Острые, рваные края отверстий и стальные крупные заусеницы на них грозили разрезать костюм водолаза. Работали в полном мраке, наощупь, резали руки, но не обращали на раны внимания. Каждый думал и изобретал, как лучше и плотнее наложить пластырь на корабельную рану и добиться водонепроницаемости. Дядя Миша не успевал чинить водолазные рубахи, а врачу Толе Цветкову уже не хватало иоду.
Питание тогда было слабоватое, стоял декабрь 1941 года, и наш кок Петя Веретенников старался изо всех сил, чтобы выжать повкуснее калории из нашего водолазного пайка.
Октябрьская вода была холодна, как лед, руки сразу синели, деревенели, и единственным средством было — растирать их докрасна. А в рукавицах работать неудобно: в них пробоины как следует не нащупать в темноте. Хоть и перевязывали рукавицы шпагатом, всё равно надуваются воздухом, пальцы и ладони делаются нечувствительными, не узнаешь, какие края у пробоины. А гайку и вовсе не отвинтить, ни завинтить, ни взять ее рукавицей, будто не пальцами ее берешь, а ватной подушкой. И самому в костюме трудно поворачиваться; под водолазной рубахой на тебе наверчено, как на капустном кочане, сто одежек: брюки и куртка, на них еще шерстяное двойное белье, рейтузы, чулки вязаные двойные, ватные брюки, ноговицы, ватный пиджак — вот сколько надето.
Но всё-таки заделали мы пробоины хорошо, как на суше. После шторма днем на базе починились, шлемы выправили, крамбол — деревянный брус для подъема тяжестей из воды — отремонтировали и срастили порванные штормом тросы.