Наконецъ согласіе было получено, и церковное торжество было назначено на воскресенье 10-го іюня; никогда никакой праздникъ не сопровождался, по словамъ аббата Коньяса, болѣе восхитительною погодою. Солнце ярко свѣтило на безоблачномъ небѣ. Три дня подрядъ свирѣпая Пальмира, съ помощью госпожи Жофръ и прекрасной госпожи Мартино, убирала церковь зелеными вѣнками и коврами, которые были доставлены жителями. Бомонскія дамы, жена президента Граньона, генеральша Жаррусъ, жена префекта Энбиза и даже госпожа Лемарруа, жена мэра, депутата радикальной партіи, принесли въ даръ трехцвѣтное знамя, на которомъ были вышиты св. сердце и слова: «Богъ и отечество». Знамя долженъ былъ нести Жофръ, шествуя по правую сторону жонвильскаго мэра. Съ самаго утра начался съѣздъ разныхъ лицъ избраннаго общества; сюда явились всѣ представители власти Бомона съ супругами, которыя привезли подарки; мэръ Мальбуа, Филисъ, явился въ сопровожденіи клерикальнаго большинства муниципальнаго совѣта; затѣмъ слѣдовала цѣлая толпа черныхъ рясъ во главѣ съ викаріемъ, делегатомъ епископа, отцомъ Ѳеодосіемъ, и капуцинами, среди которыхъ находились братъ Фульгентій и его помощникъ, отецъ Филибенъ, и, наконецъ, самъ отецъ Крабо, котораго привѣтствовали глубокими поклонами и льстивыми рѣчами. Замѣчено было отсутствіе аббата Кандьё, у котораго въ послѣднюю минуту передъ отъѣздомъ приключился жестокій приступъ подагры.
Ровно въ 3 часа на площади передъ церковью приглашенные изъ Бомона музыканты заиграли торжественный маршъ. Эта музыка возвѣщала прибытіе муниципальнаго совѣта во главѣ съ мэромъ Мартино; на всѣхъ были надѣты трехцвѣтные шарфы; учитель Жофръ несъ знамя Св. Сердца, придерживая его обѣими руками. Они остановились, пока музыканты не доиграли марша. Кругомъ собралась громадная толпа народа: крестьяне и крестьянки въ праздничныхъ нарядахъ, дамы въ роскошныхъ туалетахъ; всѣ трепетали отъ ожиданія и любопытства. Внезапно дверь въ церковъ растворилась, и на порогѣ показался аббатъ Коньясъ въ богатой ризѣ и въ сопровожденіи многочисленнаго духовенства, пріѣхавшаго изъ окрестныхъ деревень. Раздалось пѣніе. Всѣ присутствующіе упали на колѣни, пока совершалось торжественное освященіе знамени. Затѣмъ наступила самая благоговѣйная минута: мэръ Мартино, стоя на колѣняхъ, а за нимъ и весь муниципальный совѣтъ, подъ распущеннымъ знаменемъ, которое Жофръ наклонилъ надъ ихъ головами, чтобы лучше были видны яркіе цвѣта окровавленнаго Св. Сердца, произнесъ громкимъ голосомъ короткую рѣчь, въ которой оффиціально объявлялъ о присоединеніи общины къ ордену Св. Сердца.
— Я признаю царственныя права Іисуса Христа надъ всѣми гражданами, которыхъ представителемъ здѣсь являюсь, надъ ихъ личностью, ихъ семьями и ихъ достояніемъ. Іисусъ Христосъ отнынѣ будетъ ихъ единственнымъ владыкою и внушитъ нашему муниципальному совѣту поступки на пользу и во славу нашей общины.
Женщины плакали; мужчины выражали свой восторгъ рукоплесканіями. Мистическое безуміе этой толпы все возрастало подъ великолѣпнымъ лѣтнимъ солнцемъ; снова раздался трескъ барабановъ и звонъ трубъ, заигравшихъ торжественный маршъ. Шествіе двинулось къ церкви, — туда вошелъ весь муниципальный совѣтъ въ сопровожденіи учителя, который несъ знамя. Послѣдовало короткое богослуженіе съ освященіемъ Св. Даровъ, затѣмъ аббатъ Коньясъ обратился къ народу съ проповѣдью, горячо привѣтствуя присоединеніе всего совѣта, всѣхъ представителей власти, къ общему стаду послушныхъ слугъ церкви.
— Теперь во Франціи наступилъ конецъ невѣрію, — говорилъ онъ: — церковь является владычицею надъ душою и тѣломъ, единственною представительницею истинной власти на землѣ. Она не замедлитъ осчастливить свою послушную дочь, полную раскаянія, которая готова теперь всецѣло отдаться въ руки духовнаго руководительства. Всѣ общины послѣдуютъ примѣру Жонвиля, вся страна наконецъ падетъ ницъ передъ Св. Сердцемъ; только тогда ей удастся поднять міръ, когда ея знаменемъ будетъ знамя ордена.
Отовсюду долетали крики нервнаго восторга, и церемонія закончилась въ алтарѣ, куда прослѣдовали всѣ члены муниципальнаго совѣта для подписанія акта на пергаментѣ, въ силу котораго вся община Жонвиля навсегда отрекалась отъ свѣтской власти, подчиняясь власти духовной.
При выходѣ изъ церкви случился, однако, скандалъ. Среди толпы находился Феру, учитель деревни Морё, разстроенный и взвинченный, одѣтый въ старый, рваный сюртукъ. Онъ дошелъ до крайнихъ предѣловъ нищенства; ему ужъ не отпускали въ долгъ даже шести фунтовъ хлѣба, которые были ему необходимы для пропитанія семьи; жена его надрывалась отъ работы, а дѣвочки постоянно хворали отъ голода. Его сто франковъ жалованья отбирали за долги, которые возрастали съ каждымъ мѣсяцемъ, а дополнительное жалованье секретаря у него постоянно грозили отнять. Его вѣчная нужда вызывала презрѣніе къ нему со стороны крестьянъ, жившихъ въ довольствѣ; презирая его, они презирали и науку, которая не могла прокормить того, кто являлся ея представителемъ. Феру, единственный интеллигентный піонеръ культуры, впадалъ все въ большее и большее отчаяніе; онъ, образованный, нуждался въ кускѣ хлѣба, а невѣжественные представители застоя были сыты по горло; такая несправедливость сводила его съ ума, и онъ готовъ былъ обрушить на нихъ свои гнѣвъ и стереть ихъ съ лица земли.
Среди публики находился Салеръ, мэръ деревни Море, въ новомъ, съ иголочки, сюртукѣ; онъ явился сюда, желая угодить аббату Коньясу, такъ какъ чувствовалъ, что фонды послѣдняго значительно повысились. Жители Море теперь примирились съ аббатомъ, хотя онъ постоянно ихъ бранилъ за то, что они не пригласятъ къ себѣ собственнаго кюрэ, а заставляютъ его ѣздить къ нимъ за четыре километра для церковныхъ требъ. Уваженіе сельчанъ перешло съ учителя, вѣчно грязнаго, бѣдно одѣтаго, погрязшаго въ долгахъ, на упитаннаго и обезпеченнаго аббата, который извлекалъ выгоды изъ каждой свадьбы, крестинъ и похоронъ. Въ этой неравной борьбѣ учитель былъ совершенію безсиленъ, и потому раздраженіе его возрастало, доходя до полнаго отчаянія.
— А, господинъ Салеръ! — воскликнулъ Феру. — И вы пожаловали на это зрѣлище? Какъ вамъ не стыдно играть въ руку клерикаламъ!
Салеръ, который въ душѣ не сочувствовалъ аббатамъ, все же обидѣлся на восклицаніе учителя. Онъ увидѣлъ въ этомъ оскорбленіе своего буржуазнаго достоинства, какъ бывшаго торговца скотомъ, жившаго на ренту съ капитала; онъ гордился тѣмъ, что недавно выкрасилъ свой домъ масляной краской. Онъ обозлился и рѣзко отвѣтилъ: