— Онъ не вернется оттуда, никогда не вернется! Они убьютъ его. Онъ написалъ мнѣ письмо, прощаясь со мной и съ семьей; онъ знаетъ, что ему не миновать смерти. А что же я буду дѣлать? Что станется съ несчастными дѣтьми? Ахъ, они всѣ — разбойники, гнусные убійцы!
Маркъ слушалъ ея слова, и сердце его разрывалось отъ жалости; онъ не находилъ словъ, которыя могли бы утѣшить несчастную женщину; но Женевьева возмутилась тѣмъ, что ей пришлось услышать, и сказала:
— Но, милая госпожа Феру, почему вы думаете, что они убьютъ вашего мужа? Офицеры арміи не имѣютъ привычки убивать солдатъ… Вы напрасно увеличиваете свое горе, поддаваясь такимъ несправедливымъ мыслямъ!
— Всѣ они — разбойники! — кричала госпожа Феру съ новою вспышкою отчаянія. — Мой несчастный мужъ голодалъ цѣлыхъ восемь лѣтъ, и вотъ они берутъ его и на два года отдаютъ въ солдаты, обращаются съ нимъ, какъ съ животнымъ, а потомъ посылаютъ въ ссылку, и одно несчастіе слѣдуетъ за другимъ! Ему не даютъ передохнуть и погубятъ окончательно! Они — разбойники, убійцы!
Маркъ старался ее успокоить. Все существо его возмущалось при видѣ такого незаслуженнаго горя. Что могли сдѣлать эти несчастные подъ жестокими ударами судьбы, которая обрушилась на нихъ безъ всякой жалости?
— Успокойтесь: мы постараемся сдѣлать все возможное, чтобы облегчить его судьбу.
Женевьева точно окаменѣла; всякое состраданіе исчезло въ ея душѣ; ее не трогали слезы и рыданія этой женщины и несчастныхъ дѣтей. Она не замѣчала покрытаго дырявымъ одѣяломъ жалкаго ложа умирающей, которая уставилась на мать своимъ неподвижнымъ взоромъ и не могла уже проливать слезъ, такъ какъ душа ея была готова отлетѣтъ въ вѣчность. Молодая женщина наконецъ заговорила холоднымъ, наставительнымъ тономъ:
— Надо отдать свою судьбу на волю Божію. Не оскорбляйте Его, иначе вы будете еще строже наказаны.
Госпожа Феру разсмѣялась дикимъ смѣхомъ.
— О, Богъ заботится о богатыхъ, а не о бѣдныхъ… Иначе Онъ не допустилъ бы, чтобы во имя Его насъ вытолкали изъ дома и лишили мѣста.