Не по лѣтамъ высокаго роста, уже сформировавшаяся, Луиза имѣла внѣшность маленькой женщины; тонкія черты ея лица, унаслѣдованныя отъ матери, носили отпечатокъ спокойнаго, яснаго ума отца. Она отвѣтила не спѣша и очень почтительно:
— Что мнѣ сказать тебѣ, мама? Я ничего не знаю. Я была увѣрена, что это дѣло уже покончено, потому что папа желаетъ только одного: подождать, когда я стану совершеннолѣтней!.. Вотъ тогда я скажу тебѣ свое мнѣніе.
— Такъ вотъ твой отвѣтъ, несчастное дитя! — воскликнула мать, раздраженіе которой все возрастало. — Ждать! Когда я вижу, какъ ужасные уроки отца съ каждымъ днемъ все больше и больше развращаютъ твою душу и вырываютъ тебя изъ моего сердца!
Въ эту минуту мадемуазель Мазелинъ имѣла неосторожность вмѣшаться въ разговоръ: этой доброй душѣ было слишкомъ тяжело видѣть разладъ въ той самой семьѣ, гдѣ еще такъ недавно царило счастье.
— О дорогая госпожа Фроманъ! Ваша Луиза обожаетъ васъ, и то, что она сейчасъ сказала, очень разумно.
Женевьева рѣзко обернулась къ учительницѣ.
— Знайте свое дѣло, — я вовсе не обращалась къ вамъ за совѣтомъ; но постарайтесь внушить вашимъ воспитанницамъ уваженіе къ Богу и къ родителямъ… Каждый въ своемъ домѣ хозяинъ, — не такъ ли?
Учительница удалилась грустная, не сказавъ ни слова, менѣе всего желая обострять ссору; мать снова обратилась къ дочери.
— Слушай, Луиза… И ты, Маркъ, выслушай меня хорошенько… Дольше терпѣть я не могу, — клянусь вамъ… то, что произошло сегодня вечеромъ, то, что было сейчасъ сказано, переполняетъ мѣру моего терпѣнія… Вы меня больше не любите, вы издѣваетесь надъ моей вѣрой, вы хотите выгнать меня изъ дому!
Въ темной комнатѣ раздались рыданія дѣвочки: она была испугана, потрясена; у мужа сердце обливалось кровью при мысли объ окончательномъ разрывѣ. У обоихъ невольно вырвались слова: