— Зачѣмъ говорить объ этомъ, бабушка! Ты знаешь, что я обѣщала отцу дождаться совершеннолѣтія; когда мнѣ минетъ двадцать лѣтъ, тогда я посовѣтуюсь со своею совѣстью и рѣшу, какъ мнѣ поступить.
— Несчастная! Но вѣдь ты собираешься вернуться къ этому ужасному человѣку, погубившему васъ обѣихъ, и твое рѣшеніе для меня и теперь не подлежитъ сомнѣнію; ты будешь влачить свое существованіе, какъ животное, какъ жалкая тварь!
И мать, и дочь ничего ей не отвѣтили, не желая поднимать ненужнаго и мучительнаго спора, и, молча, продолжали укладывать свои вещи. Тогда старуха попыталась высказать еще одно свое желаніе.
— Я вижу, что вы обѣ рѣшили покинуть мой домъ, — такъ оставьте мнѣ по крайней мѣрѣ этого мальчика, оставьте здѣсь Климента. Пусть онъ явится искупленіемъ вашего безумія; я воспитаю его, какъ служителя Божія, сдѣлаю изъ него священника и вмѣстѣ съ нимъ буду молиться о спасеніи вашихъ душъ и умолять Бога, чтобы Онъ не слишкомъ жестоко покаралъ васъ въ день страшнаго суда.
Услышавъ такія слова, Женевьева вскочила на ноги и отвѣтила съ невольнымъ испугомъ:
— Оставить вамъ Климента! Но вѣдь онъ — одна изъ главныхъ причинъ, почему я покидаю этотъ домъ. Я не знаю, какъ его воспитывать, и хочу отдать его отцу, чтобы вмѣстѣ съ нимъ попытаться сдѣлать изъ него человѣка… Нѣтъ, нѣтъ, я его беру съ собой!
Тогда Луиза подошла къ бабушкѣ и, стараясь ее успокоить, сказала ей съ нѣжною почтительностью:
— Бабушка, не говори, что ты остаешься одна. Мы не покинемъ тебя, мы будемъ навѣщать тебя часто, каждый день, если ты позволишь. И мы докажемъ тебѣ свою любовь, постараемся всячески тебя утѣшить вниманіемъ и лаской.
Но госпожа Дюпаркъ уже не могла долѣе сдерживать свой гнѣвъ; онъ помимо ея воли вырвался потокомъ оскорбительныхъ словъ.
— Довольно! Замолчите! Я не хочу васъ слушать! Скорѣе, скорѣе собирайте свои вещи — и вонъ изъ моего дома! Убирайтесь всѣ трое, — я прогоняю васъ! Идите къ своему проклятому извергу, къ негодному разбойнику, который оскорбилъ служителей Бога, чтобы спасти своего грязнаго жида, дважды осужденнаго!