Вдова знала Марка и первая заговорила съ нимъ объ ужасномъ преступленіи, которое, повидимому, страшно ее поразило.
— Какое печальное происшествіе, мосье Фроманъ! Подумать только, что оно случилось здѣсь, поблизости отъ насъ. Бѣдный Зефиренъ! Я часто видѣла, какъ онъ проходилъ мимо нашей лавки въ школу и обратно; онъ часто заходилъ къ намъ, покупалъ тетрадки и перья!.. Я не могу спать съ тѣхъ поръ, какъ видѣла его убитымъ. Потомъ она заговорила о Симонѣ, объ его ужасномъ положеніи и объ его несчастной женѣ. Она считала его очень добрымъ и честнымъ человѣкомъ и была ему благодарна за то, что онъ очень заботливо относился къ ея сынишкѣ, одному изъ лучшихъ учениковъ его класса. Ни за что она не повѣритъ, чтобы онъ былъ способенъ на такой гнусный поступокъ. Прописи, о которыхъ столько говорятъ, все равно ничего не доказываютъ, еслибы даже подобныя нашлись въ школѣ.
— Мы довольно ихъ продаемъ, мосье Фроманъ. Я искала между нашими прописями, но не нашла ни одной со словами «Любите своихъ ближнихъ».
Въ эту минуту Себастіанъ, который внимательно слушалъ, поднялъ голову и сказалъ:
— А я видѣлъ такую пропись: кузенъ Викторъ принесъ изъ школы братьевъ листокъ съ этими словами.
Мать его очень удивилась.
— Что ты говоришь? Отчего же ты раньше мнѣ ничего не сказалъ?
— Ты меня не спрашивала. Къ тому же, Викторъ просилъ не говорить, потому что имъ запрещаютъ уносить прописи домой.
— Гдѣ же этотъ листокъ?
— Не знаю. Викторъ его, вѣроятно, спряталъ, боясь, какъ бы его не заругали.