— Пріятную новость! Но взгляните на свою жену, — ваша новость не доставила ей никакого удовольствія.
Маркъ съ удивленіемъ взглянулъ на Женевьеву, которая стояла у окна; онъ дѣйствительно замѣтилъ, что лицо ея было необыкновенно грустно; на него точно легли тѣни наступающихъ сумерекъ.
— Неужели тебя не радуетъ, Женевьева, что правда наконецъ восторжествуетъ?
Она отвѣтила не сразу и еще болѣе поблѣднѣла; казалось, что въ ней происходила очень мучительная борьба. Когда онъ, смущенный ея видомъ, повторилъ свой вопросъ, она была избавлена отъ непріятнаго признанія внезапнымъ появленіемъ госпожи Александръ Миломъ. Себастіанъ мужественно признался матери въ томъ, что покаялся учителю, сказавъ, что пропись дѣйствительно была въ его рукахъ. Она не смогла упрекнутъ его за такой благородный поступокъ, но, испугавшись одной мысли о томъ, что Маркъ явится къ ней за разъясненіемъ и потребуетъ документъ въ присутствіи невѣстки, которой она ужасно боялась, бѣдная женщина, обезпокоенная еще и тѣмъ, что ихъ торговля можетъ пострадать отъ такого разоблаченія, поспѣшила сама въ школу, чтобы предупредить опасность.
Увидѣвъ передъ собою обѣихъ женщинъ и Марка, она очень смутилась; убѣгая изъ дому, она ясно представляла себѣ, что должна сказать, и потому стояла въ нерѣшительности, тѣмъ болѣе, что надѣялась говорить съ Маркомъ съ глазу на глазъ.
— Господинъ Фроманъ, — заговорила она, запинаясь, — Себастіанъ только что сказалъ мнѣ о томъ, что признался… Я сочла своимъ долгомъ придти къ вамъ и объяснить… Вы понимаете, конечно, такая исторія причинила бы намъ много непріятностей, — нынче и такъ трудно вести торговлю… Такъ вотъ я должна вамъ сказать, что сожгла эту бумажку.
Проговоривъ эти слова, госпожа Александръ вздохнула съ облегченіемъ, точно сбросила съ себя тяжелую обузу.
— Вы сожгли пропись?! — воскликнулъ Маркъ въ отчаяніи. — О госпожа Александръ!
Она вновь смутилась и попыталась оправдаться.
— Быть можетъ, я была неправа!.. Но вникните въ наше положеніе: мы — бѣдныя женщины, живемъ безъ всякой поддержки… наши дѣти были бы замѣшаны въ эту грязную исторію… Я не рѣшилась сохранить бумагу, которая лишила бы насъ покоя, и я сожгла ее.