Они ехали целый час молча. Их умы были заняты совершенно противоположными мыслями. Гриша первый нарушил молчание сказав:
— Ты, дядя, сказал мужичку, чтобы он приходил за лошадьми в стрелецкие слободы, стало быть ты опять затеваешь что-нибудь?
— Это дело не твоего ума, сурово отвечал монах.
— Не понятны мне твои деяния, но тем не менее я хотел бы знать, к чему клонятся все твои затеи.
— Когда-нибудь ты об этом узнаешь.
— Но вспомни, и то ты монах и служитель Божий, должен ли ты с такою жестокостью проливать кровь своих собратий!
— Если только это тебя тревожит, то успокойся, — я такой же монах как и ты.
— Отчего же с самого малолетства я видел тебя в этой одежде? Кто же ты? — вскричал Гриша.
— Твой дядя! — отвечал монах. Прежде я был воином, а теперь изгнанник, который скрывается под монашескою одеждою, чтобы спасти себя от гонения и вернее отомстить моим врагам.
Гриша замолчал. Оба они в задумчивости продолжали свой путь в Москве. Снова монаха пробудили в уме Гриши воспоминания детства. В доме Хованского он видел, как приятно иметь отца и мать. Неизвестное ему чувство тоски стеснило его грудь. Он видел себя одиноким в обширном этом мире и ничего не знал о своих родителях. Ему хотелось поговорить о них. Наконец, обратись к дяде, он спросил: