— Как тебе не стыдно спать до сей поры! Пора на службу, Григорий Ивановича!
Гриша вскочил с дивана и долго не давал себе" отчета, где он находится.
— За то люблю, что спать и просыпается по военному. Совсем одет. Кликни — вско чит. Молодец, брат Григорий Иванович! А что нет ли у тебя настоечки!
— Помилуй! Теперь, спозаранку! Разве можно натощак пить настойку? — возразил Гриша.
— Можно и должно, друг милый, и по утру, и ввечеру, и натощак и на сытый желудок. Это жизненный эликсир, против которого все ваши чаи и кофеи ничего не стоят. Велика подать!
— Нет, братец, у меня! Я и сам не пью и тебе не советую.
— Что ж ты, головы моей ищешь! Хорош приятель! Хочешь уморить меня ни за что, ни про что!
Вскоре они вышли и направились к Кремлю. По дороге Корчмин зашел в кабак и выпил приличную порцию романеи. Одушевленный этим приемом быстро пошел он на работы, постоянно кричал на рабочих и снабжал их пинками и подзатыльниками. Когда пробило на Спасских часах двенадцать Корчмин отправился домой, потащив за собою и Гришу, который сначала отговаривался, но потом согласился, давши себе слово, что это в последний раз.
И на этот раз поведение Корчмина с женою было возмутительно. Осыпал ее ругательствами и толчками, хотя и не от сердца, но чувствительными. За обедом ж Корчмин пил по обыкновению до пьяна и в конце концов свалился на диван в бесчувственном состоянии. Гриша взглянул на Марию и взоры их встретились. Как много значил этот взгляд! Какой ужасный смысл в нем таился! Долго они менялись этими взглядами столь понятными лишь для существ взаимно любящих. Наконец, Мария прервала молчание, сказав:
— Отчего ты, Григорий Иванович, нынче так печален!