ГОРДИЕВ УЗЕЛ

Однажды в вагоне второго класса пассажирского поезда толстый добродушный пассажир вынул сигару и закурил.

Глаза у него были маленькие, хитрые, улыбка мягкая, чрезвычайно добрая, а манеры грубоватые с оттенком фамильярного дружелюбия.

Против него сидели три пассажира, сбоку еще два -- и все пятеро посмотрели на него с ненавистью, угрожающе, как только он выпустил изо рта первый залп тяжелого дыма.

-- Это вагон для некурящих, -- сдержанно заметил рыжий человек.

Толстяк затянулся второй раз и зажмурил глаза от удовольствия.

-- Слушайте! Здесь нельзя курить: это вагон для некурящих!

-- Ну-у?

-- Да вот вам и -- ну! Потрудитесь или бросить сигару, или выйти на площадку.

-- Да нет... Я уж лучше тут докурю.

-- Как -- тут? Почему -- тут? Ясно вам говорят, что здесь нельзя курить!

-- Кто говорит?

-- Я говорю. И мои соседи... И все...

-- Да почему?

-- Мы дыму не переносим!

Курильщик выразил на своем лице изумление, смешанное с иронией.

-- Что... Не любите? Дыму испугались? Как же вы на войну пойдете, если дыму боитесь? Эх, публика! Вот оттого-то вас японцы...

Он сделал длительный перерыв, сладко затянувшись сигарой.

-- ...И побили... что мы дыму боимся.

-- Причем тут японцы? Ясно здесь написано на табличке: "Просят не курить!"

Лицо толстяка выразило искреннюю печаль и огорчение.

-- Боже мой! Как в этой фразе, в этих словах выразился весь русский человек -- раб по призванию. Весь пресловутый русский дух сидит в этой фразе! Для него "написано", значит -- свято. Печатное слово для него жупел, страшилище, и он перед ним распластывается, как дикарь перед строгим божеством.

-- Сами вы дикарь!

-- Нет, милостивые государи, не дикарь я. Не дикарь я, потому что...

Он затянулся.

-- ...Потому что я рассуждаю и этим являю собою высший интеллект.

-- Хороший интеллигент! Интеллигент, а поступает, как нахал.

-- Извините меня, сударыня, но вы смешали два разных понятия: интеллигент и интеллект. Это именно и подтверждает мою мысль: дикарь -- тот, кто слепо преклоняется перед печатными словами, не зная их подлинного смысла.

Рыжий пассажир, ошеломленный этими словами, потряс головой, подумал немного и сказал:

-- Куренье вредно для здоровья.

-- Вот оно, вот, -- страдальчески поморщился курильщик. -- Вот с помощью этих понятий вы и воспитываете будущее поколение, хилое, слабое, не обкуренное дымом и не закаленное суровой жизнью!..

-- Категорически умоляю вас: бросьте курить! Как не стыдно, право.

-- Да чего там просить его, -- поднял от газеты голову чиновник. -- Заставить надо.

-- Что ж... пожалуйста... Заставьте! Конечно, сила на вашей стороне: вас много, а я один. Но не позор ли для нашего века, когда люди не пускают, как оружие, моральную силу убеждения, а пользуются для этого силой физической, кулаком... Чем же после этого будем мы отличаться от наших предков, бродивших с каменными топорами и стукавших ими по голове каждого встречного?

Человек, но виду артельщик, отозвался из угла:

-- Склизкий.

Толстяк сделал вкусную, глубокую затяжку и, как Везувий, выбросил целый столб дыма.

-- Чего-с? -- спросил он равнодушно.

-- Склизкий ты, говорю. Между пальцев проворишь.

-- Я вас не понимаю, -- недоуменно улыбнулся толстяк.

-- Вот когда жандарма со станции позовем, тогда поймете.

-- Тогда я пойму одно: русскому человеку свобода не нужна, конституция не для него! Посадите ему на шею жандарма, и он будет счастлив, как светская красавица, шея которой украшена драгоценным бриллиантовым...

Снова он затянулся.

-- ...колье! Да-с, колье. Настаиваю на этом уподоблении.

-- Кондуктор! Кондуктор!!

Толстяк благожелательно усмехнулся и, вынув изо рта сигару, принялся вопить вместе с другими:

-- Конду-у-уктор!

Когда явился кондуктор, курильщик снова взял сигару в рот и пожаловался:

-- Кондуктор! Почему эти пассажиры запрещают мне курить?

-- Здесь нельзя, господин. Видите вон, написано.

-- Кто же это написал?

-- Да кто ж мог... Дорога.

-- А если мне все-таки хочется курить?

-- Тогда пожалуйте на площадку.

-- Люди! -- засмеялся толстый пассажир. -- Как вы смешны и беспомощны! Как вы заблудились между трех сосен!! Вы, представитель дороги, приглашаете меня на площадку, а на этой же стене красуется другая надпись: "Во время хода поезда -- просят на площадке не стоять". Как же это совместить? Как можно совместить два совершенно противоположных постановления?!

Кондуктор вздохнул и с беспросветным отчаянием во взоре почесал затылок.

-- Как же быть? -- пролепетал он.

-- Да ничего, милый. Вот докурю сигару и брошу ее.

-- Нет-с, -- крикнул злобно чиновник, комкая газету, -- мы этого не позволим! Раз вагон для некурящих -- он не имеет права курить! Пусть идет на площадку.

-- Я не имею права курить, по-вашему... Хорошо-с. Но я же не имею права и выходить на площадку! Одно взаимно исключает другое. Поэтому я имею право выбирать любое.

Он стряхнул пепел с кончика сигары и взял ее в рот, ласково улыбаясь:

-- Выбираю.

-- Кондуктор!! -- взревел чиновник. -- Ведь это незаконно!! Неужели вы не можете прекратить это безобразие?!

Кондуктору очень хотелось прекратить это безобразие. Он стремился к этому всеми силами, что было заметно по напряженности выражения лица и решимости, сверкнувшей в глазах; он имел твердое намерение урегулировать сложный вопрос одним ударом, как развязан был в свое время гордиев узел.

Сделал он это так: коснулся кончиком сапога скамьи, приподнялся и одним движением руки перевернул табличку с надписью: "Просят не курить".

И табличка, перевернувшись, выказала другую свою сторону с надписью: "Вагон для курящих".

Пассажиры выругались, а толстяк покачал головой и окутал себя таким облаком дыма, что исчез совершенно.

И, невидимый, сказал из облака добродушным тоном:

-- Всякий закон оборотную сторону имеет.