Старческое

Падают, падают желтые листья на серые, скользкие дорожки. Нехотя падают.

Оторвется лист и тихо, неуверенно колеблясь, цепляясь за каждую ветку, за каждый сук, падает, падает лист, потерявший все соки, свернувшийся, как согбенный старичок.

-- Кхе-кхе...

Невеселую песню тянет тонким голосом запутавшийся среди черных голых ветвей ветер, тоже состарившийся с весны, когда было столько надежд и пышного ощущения своего бытия.

У черта на куличках теперь эти надежды и это пышное ощущение бытия!

Где та нарядная береза, которую он любил целовать в теплый задумчивый вечер, когда озеро гладко, как дорогое зеркало, а оттуда, где закат, доносится мирный, умилительный колокольный звон?

От березы остался грязный скелет, и сама она вместо гармоничного шелеста издает такой печальный скрип, что взять бы да и повеситься на ней от тоски и ужаса.

И еще упало несколько листьев. И еще...

-- Кхе-кхе...

К вам, бедные старики человеки, обращаются мои взоры, и тоска давит сердце: ведь и я буду стариком.

Не хочется...

Как сухие листья, опадут мои нежные, шелковистые волосы -- мои волосы! Как сучковатые ветви, станут мои гибкие сильные руки -- мои руки! Уродливыми корнями уйдут в землю мои стройные ноги, каждый мускул которых напрягался и дрожал, когда несли они меня к любимой, -- мои сильные ноги! Темная кора, вся в морщинах и царапинах, будет покрывать пригнувшееся к земле тело -- мое тело, которое жадно целовали ненасытные женские губы.

Падайте листья, пригибайся ствол -- к земле, к земле! Уходи в землю, старый дурак, нечего тебе шамкать о каких-то любимых и любящих женщинах, -- кто тебя, корявую колоду, мог поцеловать?

-- Да ведь целовали же! Целовали! Ну, вот еще, ей-богу, целовали... И как!

Бедные старики.

Не старик я, а буду стариком.

Богатая у меня фантазия, роскошная фантазия! Вот захочу сейчас, закрою глаза, да и представлю себе, ясно, как на солнце, -- отрывок, огрызочек моей старческой жизни. Слушай, читатель. Кхе-кхе...

* * *

Шелковыми волосами, нежной щекой трется о мою заскорузлую, жилистую руку внук Костя, Саша или Гриша, как там его заблагорассудят назвать нежные родители.

-- Дед, -- говорит Костя, -- что ты все спишь да спишь... Рассказал бы что-нибудь. Эх, ты!.. А еще мамка говорит, что писателем был.

Мои потухшие глаза чуть-чуть загораются.

-- А ведь был же! Ей-богу, был! Помню, выпустил я как-то книжку "Веселые устрицы". Годов тому поди пятьдесят будет. Один критик возьми и напиши: "Этот, говорит, молодой человек подает надежды..."

-- Подал? -- спрашивает внук, с любопытством оглядывая морщинистого "молодого человека".

-- Что подал?

-- А надежды-то.

-- А пес его знает, подал или не подал! Разве тут было время разбирать? Да ты сам взял бы какую книжку с полки, да почитал бы дедову стряпню, хе-хе-кхе... Кхе!

-- Ну ее, -- с наивной жестокостью детской ясной души морщится внук. -- Еще недоставало чего! Почитать... Ничего я там не пойму.

А у меня уже и самолюбия авторского не осталось. Все старость проклятая выела.

Даже не обидно.

-- Ну, чего ты там не поймешь? В мое-то время люди все понимали. Неужто уж умнее были?

-- Нет, непонятно, -- вздыхает внук. -- Вдруг сказано у тебя там: "Приятели чокнулись, выпили по рюмке водки и, поморщившись, поспешили закусить. "По одной не закусывают, -- крякнул Иван Иванович..."" Ни черта, дедушка, тут не разберешь.

-- Вот те раз! Чего ж тут непонятного?

-- Да что это такое водка? Такого и слова нет.

Молодостью повеяло на меня от этого слова -- водка.

-- Водка-то, такое слово было.

-- Что же оно значит?

-- А напиток такой был. Жидкость, понимаешь? Алкогольная.

-- Для чего?

-- А пить.

-- Сладкая, что ли?

-- Эва, хватил. Горькая, брат, была. Такая горькая, что индо дух зашибет.

-- Горькая, а пили. Полезная, значит, была? Вроде лекарства?

-- Ну, насчет пользы -- это ты, брат, того. Нищим человек от нее делался, белой горячкой заболевал, под заборами коченел.

-- Так почему же пили-то? Веселым человек делался, что ли?

Я задумчиво пожевал дряхлыми губами.

-- Это как на чей характер. Иной так развеселится, что вынет из кармана ножик и давай всем животы пороть.

-- Так зачем же пили?

-- Приятно было.

-- А вот у тебя там написано: "Выпили и поморщились". Почему поморщились?

-- А ты думаешь, вкусная она. Выпил бы ты, так похуже, чем поморщился...

-- А почему они "поспешили закусить"?

-- А чтоб вкус водочный отбить.

-- Противный?

-- Не без того. Крякать тоже поэтому же самому приятно было. Выпьет человек и крякнет. Эх, мол, чтоб ты пропала, дрянь этакая!

-- Что-то ты врешь, дед. Если она такая противная на вкус, почему же там дальше сказано: "По одной не закусывают".

-- А это, чтоб сейчас другую выпить.

-- Да ведь противная?

-- Противная.

-- Зачем же другую?

-- А приятно было.

-- Когда приятно -- на другой день?

-- Тоже ты скажешь: "на другой день", -- оживился я. -- Да на другой день, брат, человек ног не потащит. Лежит и охает. Голова болит, в животе мутит, и на свет божий глядеть тошно до невозможности.

-- Может, через месяц было хорошо?

-- Если мало пил человек, то через месяц ничего особенного не было.

-- А если много, дед, а? Не спи.

-- Если много? Да если, брат, много, то через месяц были и результаты. Сидит человек с тобой и разговаривает, как человек. Ну а потом вдруг... трах! Сразу чертей начнет ловить. Смехи. Хи-хи. Кхе-кхе!

-- Ка-ак ловить? Да разве черти есть?

-- Ни шиша нет их и не было. А человеку кажется, что есть.

-- Весело это, что ли, было?

-- Какой там! Благим матом человек орал. Часто и помирали.

-- Так зачем же пили? -- изумленно спросил внук.

-- Пили-то? Да так. Пилось.

-- Может, после того как выпьют, добрыми делами занимались?

-- Это с какой стороны на какое дело взглянуть. Ежели лакею физиономию горчицей вымажет или жену по всей квартире за косы таскает, то для мыльного фабриканта или для парикмахера это -- доброе дело.

-- Ничего я тебя не понимаю.

Внук накрутил на палец кольцо своих золотых волос и спросил, решив, очевидно, подойти с другой стороны:

-- А что это значит "чокнулись"?

-- А это делалось так: берет, значит, один человек в руку рюмку и другой человек в руку рюмку. Стукнут рюмку о рюмку, да и выпьют. Если человек шесть-семь за столом сидело, то и тогда все перестукаются.

-- Для чего?

-- А чтобы выпить.

-- А если не чокаться, тогда уж не выпьешь?

-- Нет, можно и так, отчего же.

-- Так зачем же чокались?

-- Да ведь, не чокнувшись, как же пить?

Я опустил голову, и слабый розовый отблеск воспоминаний осветил мое лицо.

-- А то еще, бывало, чокнутся и говорят: "Будьте здоровы", или "Исполнение желаний", или "Дай бог, как говорится".

-- А как говорится? -- заинтересовался внук.

-- Да никак не говорится. Просто так говорилось. А, то еще говорили: "Пью этот бокал за Веру Семеновну".

-- За Веру Семеновну, -- значит, она сама не пила?

-- Какое! Иногда как лошадь пила.

-- Так зачем же за нее? Дед, не спи! Заснул...

А я и не спал вовсе. Просто унесся в длинный полуосвещенный коридор воспоминаний.

Настолько не спал, что слышал, как, вздохнув и отойдя от меня к сестренке, Костя заметил соболезнующе:

-- Совсем наш дед Аркадий из ума выжил.

-- Кого выжил? -- забеспокоилась сердобольная сестра.

-- Сам себя. Подумай, говорит, что пили что-то, от чего голова болела, а перед этим стукали рюмки об рюмки, а потом садились и начинали чертей ловить. После ложились под забор и умирали. Будьте здоровы, как говорится!

Брат и сестра взялись за руки и, размахивая ими, долго и сочувственно разглядывали меня.

Внук заметил, снова вздохнув:

-- Старенький, как говорится.

Сестренке это понравилось.

-- Спит, как говорится. Чокнись с ним скалкой по носу, как говорится.

-- А какая-то Вера Семеновна пила, как лошадь.

-- Как говорится, -- скорбно покачала головой сестренка, -- совсем дед поглупел, что там и говорить, как говорится.

Никогда, никогда молодость не может понять старости.

Плохо мне будет в 1954 году, ох, плохо!.. Кхе-кхе!..