CLXX.
-- Ну, вотъ мы и пріѣхали!-- говорила Елена, быстро взбѣгая по ступенямъ крыльца и, не раздѣваясь и не снимая калошъ, уходя изъ передней...
Я снялъ пальто и пошелъ вслѣдъ за нею. Въ столовой приготовленъ былъ чай -- и лиловатое пламя спирта дрожало на ярко сверкающей скатерти, залитой свѣтомъ висящей надъ столомъ лампы, отѣненной зеленымъ, драпирующимъ ее, абажуромъ. На столѣ были красиво разставлены -- сыръ, масло, икра, бѣлый хлѣбъ, сухари и коробка конфетъ.
Шагая по комнатѣ, я вернулся въ пріемную -- и... удивленно остановился передъ пустымъ угломъ, гдѣ стояла картина графа де-Куртена: картины не было, и -- вмѣсто нея -- стояла пальма...
Въ дверяхъ (все еще не раздѣваясь) появилась Елена.
-- А гдѣ же картина?-- спросилъ я.
-- Она переселилась сюда... Иди!
Я пошелъ вслѣдъ за ней. Изъ столовой другая узкая дверь (я раньше ее не замѣтилъ) вела въ сосѣднюю комнату. Я вошелъ и это была небольшая, уютная комната. Въ углу стояла никелированная красивая кровать, у обитой ковромъ стѣны; у окна -- письменный столъ; въ углу на мольбертѣ -- картина графа. Слѣва, къ стѣнѣ, стоялъ умывальникъ; а въ ногахъ кровати -- на двухъ стульяхъ -- лежалъ мой чемоданъ.
-- Это -- твоя комната. Это -- пока. Мы ее лучше обставимъ...
-- Такъ это -- пока мы катались... (?)
-- Да, да,-- я уходила -- и выбрала вещи. А Аннушка, пока мы катались, все привезла и поставила: и умывальникъ, и столъ, и кровать, и коверъ... Комната эта была у насъ совершенно пустая. И я уже хотѣла ее предложить моей фельдшерицѣ (чудная дѣвушка!). Ну, а потомъ... Я, вѣдь, не знала, что я -- Вероника... (улыбнулась Елена).-- Я не знала, что комната ждетъ иного жильца... Если хочешь -- мы снимемъ квартиру и лучше. Хотя, и -- зачѣмъ? Для твоихъ пріѣздовъ -- уютно и здѣсь...
-- О, милая!-- сказалъ я, обнимая ее и цѣлуя.-- Я счастливъ! Я... я не умѣю сказать -- какъ я счастливъ! Но...
-- Что?
-- Я боюсь этого счастья...
-- Но, почему же? Ты боишься нашего завтра -- да? Ты все еще думаешь, что и я тоже сниму съ тебя "кольцо Фауста"? Что и я тоже "чего-то" не вынесу -- да? Но, пойми: я люблю тебя подлиннаго и настоящаго, не выдуманнаго и не предполагаемаго, а--всего цѣликомъ, каковъ ты есть... Или, можетъ быть, ты просто не хочешь имѣть такой жены и любовницы? Я не нравлюсь тебѣ и не могу опьянить тебя -- да? Ты такъ и скажи. Я не обижусь...-- говорила она, нервно снимая верхнюю кофточку ботики, шляпу и машинально оправляя красиво помятые волосы.-- Ахъ, богъ, мой! зачѣмъ это я?-- растерянно сказала она.-- Ну, словомъ... (и голосъ ея дрогнулъ),-- мы напрасно спѣшили и такъ хлопотали. Ну, что жъ,-- Вероника можетъ остаться и просто сестрой, и такъ же любить тебя, милый! А эта картина... (усмѣхнулась она).-- Я прикажу ее уничтожить! Да. Она слишкомъ безтактна... послѣ того, что я о ней разсказала,-- она слишкомъ раздѣта, и заставляетъ краснѣть меня...
Я бросился къ ней -- и, цѣлуя, заставилъ молчать эти нервно дрожащія губки...
-- Пусти, милый! послѣ...-- говорила она, трепеща вся...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы пили чай поздно... Онъ былъ вовсе холодный. Но -- что въ томъ!
Я лучшаго чая не пилъ: его согрѣвали поцѣлуи моей Вероники... Я былъ голоденъ -- и она дѣлала мнѣ бутерброды и кормила меня изъ своихъ чудныхъ ручекъ. Я ѣлъ -- и цѣловалъ эти ручки, безбожно марая ихъ масломъ... И мы оба смѣялись тому, что я могу ошибиться, смѣшать -- и съѣсть ихъ... "это было тѣмъ болѣе легко и возможно, что я, не отрываясь, смотрѣлъ въ прелестные, лучистые глаза Вероники,-- и глаза эти были совсемъ не такіе, какъ прежде: такъ много было любви въ нихъ и такъ они сильно лучились, что я не могъ къ нимъ привыкнуть и -- не могъ насмотрѣться...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .