CLXXI.
Утромъ меня разбудилъ поцѣлуй Вероники...
-- Вставай, милый! Пора. Ты посмотри -- какая погода! Опять -- какъ весна...-- говорила она, хлопоча у моего чемодана и доставая бѣлье мнѣ.
И (странно!) меня ничуть не стѣсняли эти заботы ея: насъ словно вязали съ ней цѣлые годы... Я не удержался -- и сказалъ ей объ этомъ.
Лицо ея просвѣтлѣло...
-- Да?-- ласково усмѣхнулась она.-- Но, милый! такъ вѣдь и надо.
Меня это радуетъ. Въ нашихъ отношеніяхъ не должно быть мѣста для такта... Наоборотъ -- все должно быть просто, естественно и основано на полномъ другъ къ другу довѣріи. Всякая замолченность и недосказанность, съ той или иной стороны,-- это дурной уже признакъ: это -- первое предостереженіе... И помни, Валентинъ: для меня это было бъ обидой, если бъ у тебя было что-нибудь такое, о чемъ ты не могъ бы или считалъ бы неловкимъ сказать мнѣ. Co мной ты долженъ быть всячески дома... И я особенно усердно прошу тебя, милый, прислушаться къ этой моей мысли. Это именно и есть то, что я хотѣла бы видѣть точкой опоры, фундаментомъ и принципомъ нашихъ съ тобой отношеній. И я была бы очень несчастной, если бъ было обратно! Ну, словомъ: если твоя откровенность со мной замретъ у извѣстной черты, считая, что дальше ужъ будетъ щекотливо, безтактно и грубо (даже и грубо!), и это "безтактное, грубое" положено будетъ въ архивъ -- я была бы обижена...
-- Я очень и очень "прислушался" къ тому, что ты сейчасъ мнѣ сказала, Елена; и радъ тому, что мы съ тобой вполнѣ солидарны. Это и мой уголъ зрѣнія. И что я его примѣняю уже -- фактъ налицо: ваши чудныя ручки коснулись моихъ мемуаровъ, а до сихъ поръ -- моимъ конфидентомъ былъ только Никто!
-- Оттого-то сейчасъ твоя Вероника и счастлива!-- сказала Eлена, порывисто прижимаясь ко мнѣ.-- Ну, вставай же, родной мой...
-----
До обѣда мой чудный докторъ былъ занятъ: онъ долженъ былъ побывать и въ больницѣ, и посѣтить своихъ паціентовъ. И я тоже былъ занятъ. И вотъ чѣмъ. Передъ отъѣздомъ сюда, я получилъ письмо отъ Николушки (а онъ все еще былъ вѣрнымъ хранителемъ запустѣлаго "гнѣздышка Зuны"), что хозяйка квартиры ведетъ переговоры о продажѣ этого домика, и просила его передать мнѣ,-- не куплю ли и я? Я телеграфировалъ ей что буду на-дняхъ, и просилъ подождать... Мысль о потерѣ этого святого для меня уголка,-- мысль о томъ, что его продадутъ, и что -- какъ въ "Дешевой покупкѣ" Некрасова -- тамъ гдѣ "каждый гвоздикъ вколоченъ съ надеждою", будутъ:
Осквернены твои думы стыдливыя,
Проданы съ торгу надежды завѣтныія...--
мысль эта камнемъ легла мнѣ, на грудь -- и я заторопился спасти это "гнѣздышко"... оно должно оставаться неприкосновеннымъ,-- рѣшилъ я:-- и никто-никто не долженъ касаться этой святости прошлаго! И пусть только о Зинѣ, и о любви моей къ ней: будутъ "шептать" эти комнаты...
И вотъ -- мнѣ предстояло поѣхать и кончить...
Все это заняло не болѣе трехъ часовъ времени. Хозяйка сказала, что ей даютъ уже 4700 руб., и что дешевле "пяти" она не отдастъ. Я не сталъ возражать (торговаться за "гнѣздышко" Зины мнѣ казалось кощунствомъ), и пригласилъ ее ѣхать къ нотаріусу. Деньги я имѣлъ при себѣ. Документы на домикъ всѣ были въ исправности. И я свободно вздохнулъ, когда все было кончено... Нотаріусъ обѣщалъ поторопиться "протянуть" дѣло черезъ нотаріатъ и черезъ мѣсяцъ выслать мнѣ купчую...
-----
Возвращаясь назадъ, я -- почти у подъѣзда квартиры -- встрѣтилъ Елену.
-- Отдѣлалась, милая?
-- Да. А ты?
-- Кончилъ и я... (Она знала, о чемъ говорю я.)
-- Бѣдный ты мой!-- вздохнула Елена.-- Меня мучаетъ мысль, что "не писанныя Флорентійскія Ночи" прошли для тебя, и ихъ замѣнила проза -- дни Вероники... Я мучаюсь тѣмъ, что не могу возмѣстить тебѣ этого красиваго прошлаго...
-- Но, милая! "возмѣстить прошлаго" не можетъ никто! И помѣняйся вы ролями: сними съ меня "кольцо Фауста" не Зина, а ты,-- положеніе вещей ничуть не измѣнилось бы. Я равно люблю васъ, и это -- большое несчастіе... Но (виноватъ!) тебѣ, можетъ быть, непріятны бесѣды объ этомъ?
-- О, нѣтъ, дорогой мой!-- порывисто сказала Елена.-- И никогда ты не думай объ этомъ. У меня этого нѣтъ... Для того, чтобы любить, я должна быть увѣрена въ наличности обратнаго чувства: и разъ оно есть (а я въ этомъ увѣрена),-- я ничего уже больше не требую. Семья вопросъ сложный. И оставляя даже и въ сторонѣ это соображеніе, я въ данномъ случаѣ смотрю на тебя и на твою "бѣду" совсѣмъ съ другой плоскости... Люди твоего типа -- не для семьи созданы. Вы слишкомъ неуравновѣшены и слишкомъ вышли изъ нормы, для того, чтобы васъ стать ставить подъ общую мѣрку. Вы -- носители цѣнностей; у васъ слишкомъ большіе масштабы въ рукахъ; вы -- воплощенный протестъ противъ тусклыхъ и сѣрыхъ условій нашей жизни; вы -- тотъ оселокъ, на которомъ оттачиваются мысль и чувство вѣка... И вы очень и очень несчастны, потому что вы фатально должны быть раздавлены тѣмъ, что вы несете въ вашей груди,-- а несете вы (повторяю) цѣнности нашего "завтра"... На нашей теперешней биржѣ вамъ ихъ не учесть! И въ этомъ -- ваше несчастье. Ты -- моралистъ, Сагинъ -- эстетъ. Есть и другіе: соціалисты, анархисты, политики (много!),-- и все это -- "герои безвременья". Одни изъ нихъ -- ломаютъ стѣны "града сего"; иные -- свою собственную грудь... И дѣло любимой женщины -- смягчить эту муку того изъ васъ, кто посланъ судьбой къ ней навстрѣчу... Сагинъ много сказалъ остроумнаго вздору про женщинъ, но въ этомъ онъ правъ: инсценировать "казачью рѣчь и женскій шопотъ" -- дѣло Волынцевыхъ. И надо быть наивной Наташей Ласунской, чтобы тащить къ вѣнцу Рудина...
Мы подошли уже къ дому. Елена машинально коснулась звонка, задумалась и заглядѣлась на тихо плывущее облако... Большіе глаза ея были грустны, задумчивы и красиво приподняты вверхъ...
Я наклонился къ ней -- и тихо сказалъ ей:
-- Елена, ты сейчасъ похожа на ангела, который тоскуетъ по небу... Она оглянулась -- и меня поразилъ этотъ страдальчески-грустный къ чему-то, словно, прикованный взглядъ... Онъ Вдругъ измѣнился -- и сталъ снова кроткимъ и ласковымъ...
-- "Я -- не ангелъ",-- усмѣхнулась она.-- "Я -- женщина"...
Намъ отворили.
-- И знаешь?-- сказала она (мы вошли уже въ комнаты).-- Помнишь, этотъ твой сонъ о русалкахъ, послѣ котораго что-то вдругъ измѣнилось въ твоихъ отношеніяхъ ко мнѣ (онъ, словно бы, что-то сломалъ и сблизилъ насъ)? Онъ и на мнѣ отразился... Я прочла -- и... онъ что-то сломалъ и во мнѣ: ты былъ мнѣ ужъ близокъ...
-- Скажи мнѣ, Елена, ты догадывалась, ты знала и раньше, что я люблю тебя -- да?
-- Нѣтъ, дорогой мой, не знала. И когда я прочла -- я схватилась за грудь и -- разрыдалась отъ счастья... Это было такъ неожиданно!
Она вдругъ прижалась ко мнѣ и заплакала...
Я судорожно цѣловалъ ее, тискалъ въ объятіяхъ; я носилъ ее на рукахъ; я прижимался лицомъ къ ея маленькимъ ножкамъ...
Я пробовалъ пѣть даже:
Есть многое въ жизни, цѣной дорогого,
Но ты мнѣ -- дороже всего!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .