CLXXIII.
На другой день я уѣхалъ.
Помню: подъ ритмическій стукъ и ропотъ колесъ вагона, я упрямо твердилъ одну фразу:
Осени мертвой цвѣты запоздалые...
Я зналъ: это мой невидимый кротъ-мысль (тамъ гдѣ то -- подъ порогомъ сознанія), упорно и не пеpеставая, дѣлалъ свое дѣло -- свершилъ мой мозгъ и, нѣтъ-нѣтъ, давалъ и о себѣ знать, посылая ко мнѣ свои телеграммы-символы... Объяснялся онъ больше рифмовано, скупо лаконизируя свои откровенія. Но я умѣлъ понимать его. Иногда онъ на экранъ моихъ представленій бросалъ и пластическій образъ. И опять-таки -- я сразу смекалъ, о чемъ у насъ идетъ рѣчь. Напримѣръ. Меня очень долго сопровождала одна (не помню я -- гдѣ) видѣнная мною картина. Буря на морѣ. Даль закутана темными тучами. Въ кипящихъ бурунахъ берега торчитъ остовъ корабля, осѣвшаго косо на рифъ. Кругомъ -- высокіе гребни яростно взброшенныхъ волнъ... Все полно ужаса, мрака и смерти... И въ расщелину черныхъ тучъ -- несмѣло пробивается снопъ яркаго свѣта. Это -- проглянуло солнце. И запоздалый этотъ эффектъ только ярче еще и обиднѣй подчеркиваетъ полную безнадежность положенія. Все уже сдѣлано...
Я усмѣхнулся. Я понялъ пластическій намекъ своего друга. Онъ билъ въ ту же точку: онъ демонстрировалъ снова (въ иной только формѣ) тѣ, же --
Осени мертвой цвѣты запоздалые...