CLXXXVI.
Въ концѣ мая, Иванъ Родіоновичъ предложилъ мнѣ, послѣ обѣда, проѣхать въ цыганскій таборъ, который стоялъ въ Лобановскомъ лѣсу, верстахъ въ десяти отъ насъ. Ему надо было выбрать тамъ нѣсколько лошадей, въ которыхъ мы очень нуждались, послѣ того, какъ къ посѣву намъ пришлось уступить нѣсколько своихъ "подлѣтковъ" крестьянамъ. Послѣ голодной зимы, многимъ изъ нихъ, проѣвшимъ своихъ лошадей, не на чемъ было пахать,-- и они осаждали насъ просьбами...
Я съ радостью согласился. Меня просто тянула картинность обстановки и жизни этихъ бродячихъ номадовъ,-- хотѣлось прикоснуться къ этой дикой, невѣдомой жизни тряпичныхъ шатровъ, скованныхъ лошадей, гортаннаго говора, характерныхъ лицъ, живописныхъ костюмовъ,-- и все это -- при свѣтѣ и дымѣ курчавыхъ костровъ шумнаго табора...
Проскакавъ въ полчаса это небольшое пространство, я -- на сильно взогрѣтой лошади, которая, отставляя то ту, то другую ногу, горбилась подо мной, чтобы щипать сочную траву лѣса,-- стоялъ въ центрѣ огромнаго табора. Онъ съѣхался съ разныхъ сторонъ въ это условное, излюбленное ими мѣсто -- на опушкѣ стараго лѣса, по которому, широкою лентой, тянулся Муравскій шляхъ,-- и сталъ общимъ станомъ, шатровъ въ пятьдесятъ...
Иванъ Родіоновичъ и молодые цыгане ушли къ табунамъ, а я остался на мѣстѣ. Я жадно смотрѣлъ на эту живую картину, полную красокъ и звуковъ, и вѣяній дикой, невѣдомой воли... Смотрѣлъ -- и не могъ насмотрѣться! Это было такъ необычно и такъ ни на что не похоже, это врывалось такимъ дерзкимъ и неожиданнымъ эпизодомъ въ общій тонъ будничной, сѣренькой жизни, что походило на сонъ или бредъ...
Мнѣ никто не мѣшалъ созерцать. На меня не обращали вниманія, занятые бесѣдой со своими родными, знакомыми, съ которыми только-что встрѣтились. Одни только полуголые и вылитые Словно изъ бронзы цыганята окружали меня, да и то -- интересуясь больше не мной, а моей лошадью, сбруей сѣдла и лакированной кожей моихъ сапоговъ. Они все это зорко осматривали, осторожно ощупывали, касаясь меня, моихъ ногъ и разливая по тѣлу пріятный ознобъ своихъ вкрадчивыхъ пассовъ...
Ярко пылали костры. Оборванные шатры слегка розовѣли, и тѣ же блѣдные блики огня бродили по смуглымъ, характернымъ лицамъ бородатыхъ, морщинистыхъ старцевъ. Заостренные профили костлявыхъ старухъ, подбородки которыхъ тянулись къ носамъ, а носы къ подбородкамъ, придавали имъ видъ вѣдьмъ,-- и онѣ были эффектны и страшны въ своихъ оборванныхъ, пестрыхъ костюмахъ... Молодыя женщины, откровенно обнаживъ свои отвислыя, темныя груди, кормили бронзированныхъ своихъ ребятишекъ, и не обращали на себя вниманія зрителя -- ни своей красотой, которая уже отцвѣла и поблекла, ни живописнымъ своимъ безобразіемъ, какъ ихъ старухи-вѣдьмы. И только молодыя, стройныя дѣвушки, съ гибкими движеніями и молодымъ блескомъ большихъ и черныхъ какъ ночь глазъ, которые полны были нѣги и обѣщали любовь "жарче дня и огня",-- только онѣ, среди этой ветоши, грязи, демоническихъ лицъ и фигуръ, среди этого хаоса тряпичныхъ шатровъ, тянули и звали къ себѣ, какъ скрытыя чары... Онѣ держались особнякомъ. Онѣ лукаво посматривали. Онѣ перешептывались и задорно смѣялись чему-то, сверкая зубами... Ихъ упругія груди дрожали при смѣнѣ; ихъ гибкія, какъ стальныя пружины, молодыя фигуры чувственно зыбились, и очаровывали, и навѣвали знойныя мысли...
Угрюмый лѣсъ (все больше -- старыя, покрытыя лишаями осины) служилъ фономъ этой фантастической картины. Лязгали конскія цѣпи; доносились ржанья и визги дерущихся лошадей, смѣнъ и гортанные крики... Пятна пестрыхъ костюмовъ, заостренныя пирамиды бѣлыхъ, дырявыхъ шатровъ дразнили глаза непривычною гаммою красокъ...
Я слушалъ, смотрѣлъ -- я въ груди у меня что-то дрожало и рвалось наружу... Завидно мнѣ было!
...Вотъ оно (думалось мнѣ) -- одно изъ рѣшеній задачъ! Все ясно, просто и даже красиво. Здѣсь нѣтъ мѣста вопросамъ: "быть или не быть?",-- здѣсь все рѣшено и не нуждается даже въ провѣркѣ. Укралъ или купилъ лошадь, сбылъ ее; выпросилъ въ деревнѣ кусокъ сала (есть и свой),-- и счастливъ! И нѣтъ ни праваго, ни виноватаго, ни слабаго, ни сильнаго. Просто -- коммуна. Всѣ дики, свободны и равны. Имъ даже и революцій не надо. Они -- эпизодъ въ общей жизни народовъ. Они -- вездѣ дома. Ихъ шатеръ -- куполъ неба. И они такъ давно уже живутъ своей обособленной жизнью, что только путемъ кропотливаго анализа ихъ языка удалось установить ихъ далекую родину. Выходцы Индіи, они -- эти изъ бронзы вылитые люди -- принесли къ намъ и этотъ металлъ (коварный намекъ на далекое прошлое!), О, да,-- отъ нихъ и вѣетъ доисторической давностью бронзоваго вѣка. Они и зовутъ себя "Ромъ" -- племя, толпа, человѣкъ. Скудный паспортъ. Кто они? Это -- загадка еще и теперь. Ихъ зналъ еще Геродотъ и звалъ ихъ -- "сигинны". Когда они вышли изъ Индіи (а кто оттуда не вышелъ?)? Никто достовѣрно не знаетъ. И кто они были тамъ -- въ Индіи? Тоже не знаютъ, и относятъ ихъ къ длинному ряду племенъ. Они -- красивая загадка исторіи... Въ Россіи они -- христіане; въ Испаніи и Франціи -- католики; въ Турціи -- магометане. Но это лишь гримъ. Это -- вынужденная обстоятельствами поза. Сами съ собой они -- поклонники сѣдыхъ миѳовъ, въ которыхъ живетъ еще шопотъ невѣдомой дали... Ихъ лицъ и фигуръ коснулся рѣзецъ тысячелѣтій. Ихъ смуглыя руки и ноги -- малы и очень породны. Они -- подлинные аристократы крови. Когда они поютъ и танцуютъ -- мы начинаемъ вдругъ понимать красивую тайну ихъ жизни. Тогда -- насъ осѣняетъ звѣздное небо; насъ окружаетъ просторъ степи; насъ грѣютъ костры лѣса; насъ нѣжатъ гибкія объятія женщины, которая насъ любитъ "жарче дня и огня"...
...Мы пытались такъ жить. Въ мечтѣ, правда... Но и тамъ даже -- мѣщанскій кругозоръ нашей жизни и нашей натуры нашепталъ намъ красивую ложь. Вотъ она --
...счастья нѣтъ и между вами,
Природы бѣдные сыны,
И подъ издранными шатрами
Живутъ мучительные сны...
И ваши сѣни кочевыя
Въ пустынѣ не спаслись отъ бѣдъ,
И всюду страсти роковыя,
И отъ судебъ защиты нѣтъ...
...Мы это непрочь и теперь декламировать. А между тѣмъ, это -- просто музыка словъ. Не больше! Въ самомъ дѣлѣ. Что такое счастье? Отсутствіе "мучительныхъ сновъ" и "страстей"? Совсѣмъ нѣтъ. Тутъ и доказывать нечего. Вѣдь какое бы мы тамъ ни давали опредѣленіе "счастья",-- оно прежде всего -- извѣстное состояніе нашего организма, которое надо сознать и почувствовать... И чѣмъ сильнѣе и интенсивнѣе будетъ оно, состояніе это,-- тѣмъ глубже, полнѣй будетъ и его воспріятіе... И какъ безъ соотношенія свѣта и тѣни не можетъ быть и картины, такъ и безъ "мучительныхъ сновъ" (а они -- тѣнь "страсти"), не можетъ быть и счастья. Убѣгать отъ мучительныхъ сновъ -- это все равно, что пытаться бѣжать отъ своей тѣни. отъ нея не уйдешь. И какъ эта, послѣдняя, пропадаетъ сама собой въ темнотѣ такъ и "мучительные сны" гаснутъ въ могилѣ... " тамъ -- можно искать все, что угодно (тамъ можно, напримѣръ, "укрытье отъ вѣтра", какъ каламбурилъ Гамлетъ), но только -- не счастья... нѣтъ! не страсти и не мучительные сны отнимаютъ у насъ наше счастье, а -- нѣчто другое. Пушкинъ хотѣлъ принять позу несчастнаго, но у него это не вышло. Это была одна изъ "элегическихъ затѣй" поэта...
...Прогнозъ нашего несчастія не въ этомъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ко мнѣ подъѣхало нѣсколько всадниковъ.
-- Присмотрѣлъ пять головъ,-- сказалъ мнѣ приказчикъ.-- Прикажете показать?
-- Нѣтъ. Послѣ..-- не сразу отвѣтилъ я, съ трудомъ отрываясь отъ мыслей...
-- Дорого просятъ!-- сказалъ онъ.
-- Ну, чего тамъ дорого! Летучія лошади! Летучія!-- протестовалъ знакомый намъ цыганъ -- Петръ Иванычъ.-- Ты погляди только, баринъ.
Одно слово -- летучія! И въ чемъ расходимся? Ты вотъ спроси. И говорить вовсе не о чемъ!
-- Въ пятидесяти рубляхъ,-- отвѣтилъ приказчикъ,
-- Вотъ что, Петръ Ивановичъ. Я твоихъ лошадей не видалъ, но соглашаюсь на эту цѣну. Но за это -- устрой ты мнѣ пѣсни и пляски...
-- Идетъ! Безъ этого ужъ, ты знаешь, не водится! Извѣстно: магарычъ... Десятку какую на водку накинешь -- и квитъ!
-- Хорошо, хорошо! Только скорѣй...
Все засуетилось...
Появились двѣ-три гитары, балалайки, скрипки, какія-то своеобразныя флейты, кастаньеты и бубенъ. Напротивъ меня образовался тѣсный кругъ изъ живописныхъ, мозаическо-пестрыхъ фигуръ, черные глаза которыхъ сатанински мерцали изъ-подъ тяжелыхъ бараньихъ шапокъ мужчинъ и -- тряпичныхъ повязокъ женщинъ. Появились и дѣвушки. И лѣсъ дрогнулъ отъ звуковъ разгульной, рокочущей пѣсни, отъ которой ширилась грудь и сладко замирало сердце...
Въ кругъ порывисто вбѣжала молоденькая и гибкая, какъ трость, подростокъ-цыганочка (ей было не больше 15-ти лѣтъ),-- она дико вскрикнула и, вскинувъ руки, гибко, толчками, пошла впередъ, запрокинувъ вверхъ голову. Небольшія, упругія груди ея заостренно упирались въ полотно тонкой рубахи и нервно дрожали... Волнообразныя движенія ея рельефно обрисовывали все ея статное тѣло. Иногда она вертѣлась на мѣстѣ волчкомъ -- и тогда смуглыя ножки ея открывались выше колѣнъ. и снова -- прыжкомъ вырываясь изъ этого вихря движеній -- она, подрагивая грудями на каждомъ шагу и равномѣрно раскачивая бедрами, медленно шла по кривой тѣснаго круга... Иногда она вдругъ застывала на мѣстѣ и превращалась вся въ трепетъ -- и тогда голова ея совсѣмъ запрокидывалась, черные глаза закрывались въ истомѣ блаженства, а изъ полуоткрытаго рта, изъ-за сверкающихъ зубовъ ея вырывались воркующіе стоны...
Я стоялъ какъ очарованный...
Все это было такъ неожиданно и такъ крикливо-эффектно, такъ фантастично, что правда -- начинало казаться мнѣ сномъ. Одна только прозаическая фигура Ивана Родіоновича, который стоялъ сбоку меня, протестовала противъ фантазмы.
Вечерѣло. Въ лѣсу становилось темнѣй -- и красноватые блики курчавыхъ костровъ рѣзче и ярче вырисовывали подробности пестрой картины, вырывая изъ общей массы контуровъ ту или иную деталь: то -- зарисъ орлинаго носа, то -- серебристо-курчавую шапку волосъ бородатаго старца, то -- изящно-изогнутую линію шеи и торса молоденькой дѣвушки, заостренныя груди которой розовѣли подъ тонкой рубахой и казались рельефнѣй...
Пѣсня смѣнялась пѣсней, и не одна уже стройная дѣвушка, одна за другой, танцовала въ кругу, Но лучшей изъ нихъ была -- первая. Я никогда не видалъ ни такого экстаза, ни такой: знойности страсти, которую минировалъ мнѣ танецъ цыганки...
Я отыскалъ ее глазами въ толпѣ дѣвушекъ и позвалъ жестомъ.
Она подбѣжала.
-- Ты лучше всѣхъ ихъ танцуешь,-- сказалъ я, слѣзая съ лошади.
-- Непггавда!-- картавя, отвѣтила дѣвушка.-- И всѣ такъ...
-- Ты еще потанцуешь?
-- Дай золотой...
Я далъ -- и смуглая ручка жадно схватила монету.
-- Скажи мнѣ: это -- танецъ любви?
Она удивленно взглянула...
-- Ты танцуешь, какъ любишь,-- пояснилъ я.
Она засмѣялась...
-- Я заплачу тебѣ больше. Я дамъ и еще золотой -- только, танцуя, ты сильнѣй еще разскажи, какъ ты умѣешь любить...
Она только кивнула курчавой головкой, лукаво смотря и задорно сверкая зубами...
-- А ты бы хотѣлъ, чтобы я полюбила?
-- Конечно.
-- А сколько ты далъ бы?
-- А сколько ты хочешь?
-- О, много! Ты столько не дашь!--нерѣшительно какъ-то сказала она, исподтишка наблюдая...-- Скажи же мнѣ -- сколько?
(Мы говорили подъ рокотъ разгульной пѣсни -- и насъ никто не могъ слышать.)
-- Много! Гоггсть золота -- сто ггублей! Не дашь?
-- Нѣтъ, дамъ.
-- Непггавда!
Она съ минуту подумала.
-- Когда поѣдешь домой -- свеггни съ Муггавки напггаво въ лощину, и по ней поѣзжай на свой лѣсъ...
-- И ты меня встрѣтишь?
-- Увидишь. Такъ дай золотой: еще потанцую... И больше меня не зови. Поговогги и съ дггугими...
Я далъ золотой -- и смуглая ручка опять жадно схватила монету...
-----
Темно уже было, когда я простился съ таборомъ.
Иванъ Pодюновичъ, съ двумя цыганами, уѣхалъ впередъ и увелъ лошадей. Я немножко пождалъ -- и поѣхалъ, тепло распростившись со всѣми. И не одна смуглая ручка тянулась ко мнѣ, прося подарить ей за танцы." Не было только одной. Ее уже не было въ таборѣ...
...Неужели?-- мелькнуло во мнѣ., и въ груди у меня отозвалось вдругъ: да! да! да!
Дрожащими руками я подобралъ поводья лошади и шагомъ тронулся съ мѣста. Ночь была синяя. Звѣзды ярко лучились. По сѣверу слабо отливало крыло погасавшей зари. Влажная, тихая ночь словно дремала...
Помню: во мнѣ трепетала мелодія --
При звѣздахъ лучистыхъ
Тебя буду ждать...
А въ груди только отзванивало: да! да! да!..
Муравка, широкою лентой, всползала на взлобокъ, опять загибалась въ лощину, которая изо ржи выползала какъ-разъ на дорогу. Я задержалъ лошадь -- и нерѣшительно остановился: ѣхать ли?..
-- Да! да! да!-- отзванивало сердце...
Я повернулъ вправо -- и поѣхалъ лощиной...
Во ржи колыхнулась стройная тѣнь...
Я толкнулъ испуганно храпнувшую и отсѣвшую въ сторону лошадь -- и подъѣхалъ къ цыганкѣ....
-- Нѣтъ, нѣтъ! не слѣзай. Не здѣсь. Тамъ -- дальше,-- указала она гибко рукой.-- Возьми меня на лошадь...
И не успѣлъ я помочь ей, какъ она, опершись о носокъ моего сапога, быстро вскочила ко мнѣ, скользнула, какъ кошка, на круппъ лошади (та даже задыбилась), и -- охвативъ меня сзади руками -- тихо шепнула мнѣ:-- "трогай"...
-- Куда?
-- Тутъ -- близко. Тамъ есть котловинка. Тамъ -- сѣно и кустикъ (пггивязать дуггака этого). Вишь ты -- боится! Милый, милый...-- ласкала она -- шарахавшуюся при каждомъ ея движеніи -- лошадь...
Проѣхавъ немного, мы уперлись въ котловинку и -- спѣшились.
Я хотѣлъ привязать лошадь...
-- Не такъ, не такъ!-- сказала она, вырывая поводья и быстро скрѣпляя узломъ ихъ...
Я потянулся къ ней...
-- Нѣтъ! нѣтъ! Обманешь! Дай золото...
Меня покоробило.
-- На!-- сказалъ я, давая ей кошелекъ.
Но она все не вѣрила (боялась обмана), и я помогъ сосчитать ей... Денегъ было больше ста (почти 200 руб.),-- и она, прижимая къ груди ихъ, сказала:
-- Я никогда-никогда не любила. Никого! Слышишь ты? Дай мнѣ ихъ всѣ! Я стою и больше...
-- Возьми,-- сказалъ я.
Она восторженно всплеснула руками...
-- Милый! желанный ты мой!-- рванулась цыганка ко мнѣ.-- Все отдалъ...
Ея упругія, острыя груди касались меня... Я схватилъ ея талію -- и она была до смѣшного тонка и упруга и гнулась, какъ змѣйка...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Милый, милый ты мой!-- минуту спустя, трепеща вся, прерывисто шептала она, прижимаясь ко мнѣ.-- Ты подожди еще ѣхать. Потомъ... Я еще буду любить тебя! Я вѣдь тепеггь никогда-никогда ужъ тебя не увижу! Завтгга мы ѣдемъ. Я буду помнить тебя. Буду плакать. Ты въ сеггдцѣ у меня -- здѣсь!-- указала она..-- Я какъ увидала тебя -- такъ и полюбила...
-- А золота требовала! Зачѣмъ тебѣ оно?
-- О, нужно! Я -- сиггота. Мой отецъ умеггъ. Одна мать. А замужъ итти -- все нужно: и повозку, и лошадь, и палатку, и все... У насъ такъ. У цыгана ничего нѣтъ, все -- у цыганки. А гдѣ мы возьмемъ? Я все думала (одна думала): полюбитъ богатый и -- все дастъ... И все ждала, и все ждала... Такъ и мать выходила. И она была сиггота. Сама мнѣ сказала...
-- И она знаетъ, что ты здѣсь -- со мной?
Она не сразу отвѣтила:
-- Не знаю.
-- А какъ зовутъ тебя, моя милая змѣйка?
-- Маггинка.
-- Малинка?-- засмѣялся я, цѣлуя ее...
-- Не Малинка, а -- Маггинка, Маггина...-- старалась она правильно выговорить...
-- Нѣтъ. Ты -- Эсмеральда.
-- Кто? Какъ ты сказалъ?
-- Эсмеральда. Это была одна красавица цыганка (такая:-- какъ ты), и ее звали такъ.
-- Нѣтъ, не хочу. Я такъ и не выговоггю... А тебя -- какъ?
-- Валентинъ.
-- Ва-лен-тинъ...-- повторила она.-- Буду помнить. Молиться буду...
-- Кому же ты будешь молиться?
-- Богу. Только не вашемy, а своему -- цыганскому Богу...
-- А у васъ есть такой?
-- Есть. Мнѣ о немъ говоггила моя бабушка (стаггая, стаггая). Она, она -- умеггла. она никогда не была въ вашей цеггкви, и всегда молилась одна -- ночью. Ее у насъ не любили, не слушали. "она никого не любила. Меня только любила. она и сказала. Нашъ богъ,-- Таштеггъ...
-- Какъ?-- переспросилъ я,-- Таштеръ?
-- Да. Онъ глядитъ ночью съ неба. Онъ -- звѣзда.
-- Покажи мнѣ ее.
-- Ее еще нѣтъ: она не взошла. Пусть взойдетъ. Ты не уѣзжай, подожди. Онъ увидитъ тебя. Онъ будетъ знать -- кого я люблю и за кого я буду молиться... Онъ все сотвоггилъ. Онъ научилъ насъ любить. Онъ и насъ сотвоггилъ. Пегвые люди (когда никого-никого еще не было) были два бггатца -- Яма и Ями. Мнѣ бабушка говоггила. И мы -- отъ нихъ. Онъ далъ намъ коней. И научилъ насъ ковать желѣзо. Онъ все сотвоггилъ намъ...
Я замиралъ отъ восторга, слушая этотъ чудный лепетъ младенческой мысли, въ которомъ звучало эхо былыхъ тысячелѣтій... Она жадно прижималась ко мнѣ. Она хотѣла любить -- и торопилась взять все, что могла ей дать короткая лѣтняя ночь... А завтра -- завтра она будетъ вспоминать и молиться богу Таштеръ -- яркой звѣздѣ неба...
Не скоро взошла эта звѣзда!
-- Вонъ, вонъ -- смотгги!-- вскочила она.-- Она была не видна за буггомъ...
Это былъ -- Альдебаранъ (любимая звѣзда всѣхъ номадовъ). Онъ мерцалъ ярко-краснымъ свѣтомъ съ Востока -- далекой родины цыганки...
-- Онъ видитъ тебя -- и тепеггь онъ уже знаетъ -- о комъ я буду молиться,-- говорила цыганка и все еще не пускала меня, хотя аудіенція состоялась уже -- я былъ представленъ прекрасному богу Таштеръ...
------
Свѣтать уже стало, когда мы разстались.
Моя Эсмеральда не плакала. Она только судорожно какъ-то прижалась ко мнѣ и поцѣловала меня въ грудь -- тамъ, гдѣ сердце...
-- Чтобъ оно меня помнило!-- пояснила она, и сама отвязала мнѣ лошадь.-- А какъ ее звать?-- спросила она.
-- Найда.
-- Милый, милый!-- нѣжно шептала она, поцѣловавъ и моего коня въ мягкія, теплыя ноздри.-- Боится меня -- не пггивыкъ...
Я обнялъ ее, разцѣловалъ ея смуглое личико, на которомъ легли уже свѣтлые тоны зари, и -- уѣхалъ...
Я ѣхалъ по узкой межѣ, утопая во ржи, которая разступалась, какъ волны, и, взмахиваясь назадъ и замыкаясь за мной, осыпала меня (словно -- жемчугомъ) сбитой росой, щекотала мнѣ ноги и -- ущемляясь въ стремянахъ -- обрывалась съ короткимъ и стонущимъ звукомъ, какъ обрываются струны...
А прямо передо мной, чуднымъ рубиномъ, сіялъ великолѣпный богъ Таштеръ, которому обо мнѣ теперь будетъ молиться смуглолицая, гибкая дѣвочка дикихъ шатровъ (дойдетъ ли ея молитва до неба?); а выше -- многограннымъ брилліантомъ -- переливало созвѣздье Плеядъ, дрожа и искрясь, и отливая огнями...
Надъ селомъ и въ лощинахъ вставали сѣдые туманы и лѣниво куда-то ползли, протянувъ свои длинныя лапы... А лѣсъ словно горѣлъ -- онъ охваченъ былъ дымомъ...
Я задержалъ лошадь -- и осмотрѣлся кругомъ...
...Хорошо! О, если бъ всегда это было!..
Въ дымныхъ тучкахъ пурпуръ розы,
Отблескъ янтаря,
И лобзанія, и слезы,--
...О, нѣтъ! Зачѣмъ это? Моя Эсмеральда не плакала...
И заря, заря!..