CLXXXVII.
Кампанія продовольственной помощи (которая такъ истомила меня!) приближалась къ концу. Мнѣ предстояло сдѣлать послѣднюю выдачу "голоднаго хлѣба" за іюнь мѣсяцъ. Часть хлѣба была уже куплена, большую половину недостающаго намъ количества обѣщала доставить Управа, остальное -- мнѣ предстояло купить самому. А сдѣлать это было нетакъ-то легко. Хлѣбные запасы губерніи давно уже были истощены нами, и теперь, приходилось отыскивать -- гдѣ бы купить? Разославъ въ разныя стороны приказчика, старосту, ключника и кое-кого изъ знакомыхъ крестьянъ, я поѣхалъ и самъ, получивъ наканунѣ свѣдѣнія о томъ, что верстахъ въ 20-ти отъ насъ, у одного богатея-крестьянина, можно будетъ купить... Я поѣхалъ, и -- напрасно: хлѣбъ былъ уже проданъ въ сосѣдній уѣздъ. Я хотѣлъ ужъ вернуться домой, какъ мнѣ на дорогѣ сказали, что если я "не полѣнюся проѣхать" и еще верстъ 15-ть, то успѣю, поди, захватить одну партію хлѣба, которую еще не продали, но могутъ вотъ-вотъ и продать...
Дѣлать было нечего -- и я, мало вѣря въ успѣхъ, "не поскучалъ" и -- поѣхалъ. На этотъ разъ мнѣ повезло: я успѣлъ "захватить", сторговалъ и купилъ. Хлѣбъ былъ прекрасный -- и я былъ очень доволенъ...
Было ужъ поздно. Темнѣло. Заходила гроза. До дома было не близко (верстъ около сорока), да и дорога была мало знакомая -- путанная. А ночь обѣщала быть темной. Сергѣй не захватилъ съ собой "кожана" (глядѣться то было -- погода!-- оправдывался онъ),-- и мы порѣшили остаться и заночевать здѣсь...
Дворъ у мужика-богатея былъ просторный и чистый. Подъ навѣсъ закатили коляску. Нашлось и лошадямъ мѣсто. Я рѣшилъ спать на телѣгѣ, вкаченной въ ригу. Провизія, которую Саша настойчиво совала всегда въ коляску и которая часто стѣсняла меня, на этотъ разъ была такъ кстати. Въ узелкѣ отыскались жареные цыплята, сыръ, хлѣбъ и бутылка вина. Красивая бѣлотѣлая и лукавая сноха хозяина (когда я пріѣхалъ -- она бѣлила холсты у колодца, откровенно обнаживъ свои бѣлыя полныя ноги),-- она "похлопотала" съ яичницей и принесла кувшинъ молока, которое оказалось прекраснымъ. Самъ хозяинъ возился съ самоваромъ. Это былъ коренастый и сильный старикъ, съ курчавой шапкой волосъ, густой бородой и "обстоятельной" рѣчью. Иней сѣдинъ едва коснулся его головы, а въ сѣрыхъ глазахъ у него далеко еще не погасли молодыя желанія... Онъ былъ бездѣтнымъ. Единственный сынъ его (мужъ молодухи) умеръ недавно въ солдатахъ. И при немъ жили племянники -- сыновья его вдовой сестры, которая недомогала и почти не выходила изъ пуньки. Ребятъ я тоже не видѣлъ,-- они (несмотря на погоду) были въ ночномъ. Старикъ былъ давно уже вдовъ,-- и все бабье хозяйство легло на сноху...
-- Да: такъ вотъ и живемъ -- отъ бѣды до бѣды...-- самодовольно улыбнулся Данилычъ (такъ звали хозяина).-- Извѣстно: сирота кругомъ -- ни жены, ни сына. Сестра захирѣла. Одна и надежда -- сноха! Да и та съ старикомъ -- пополамъ да надвое...
-- Ну, а--племянники?
-- Эхъ, баринъ! И съ нихъ взятки гладки... Помру вотъ -- имъ все останется (съ собой не возьмешь!); а доведись, такъ-то, скажи что -- такъ носъ на сторону... Извѣстно: не отецъ, дескать,-- нынче въ привѣтѣ, а завтра на бѣломъ свѣтѣ. Такъ покладаютъ. Не въ свой, дескать, закромъ... А вотъ, помру -- отъ себя не откинутъ (дядинъ прибрѣтъ, дескать!). Вотъ и суди. А хозяйство -- оно, что дитя малое: гляди да гляди... Я вотъ (сейчасъ хоть бы взять) -- продалъ твоей милости хлѣбушка... А, вѣдь, какъ? Нешто это положенное -- или да бери? Годами, милый, соблено. Такъ-то. Хребтомъ да п о томъ... А пусти безъ призору, такъ -- не то, чтобъ продать, а и сабѣ пойдешь купишь! Вотъ дѣло какое...
Я слушалъ складную рѣчь старика -- и на красивомъ, румяномъ лицѣ молодайки искалъ отраженія сказанныхъ словъ, и -- напрасно: лицо снохи было холодно, сухо и замкнуто...
...Не въ ладахъ она съ нимъ!-- подумалось мнѣ, глядя на эту опрятную, статную бабу, привѣтливо угощавшую насъ и служившую намъ за столомъ...
Не желая стѣснять хозяевъ, я сказался усталымъ и ушелъ къ себѣ -- въ ригу. Старикъ пошелъ проводить...
-- Размолаживать стало...-- сказалъ онъ, глянувъ на небо.-- Къ восходу свалилось. Можетъ быть, къ ночи, глядь, и надумаетъ. Вишь, вишь -- попыхиваетъ!-- указалъ онъ на молнію.-- Ну,-- счастливо оставаться! Ворота-то -- какъ? припереть, али такъ?
-- Спасибо. Не надо. Такъ будетъ виднѣй...
-- Ну-ну...
Онъ стоялъ -- а лиловатыя вспышки молніи трепетали на немъ, то вырывая изъ мрака его, то -- кутая въ тьму... B далеко и недовольно вурчалъ громъ, негодуя на шалости молніи...
Старикъ постоялъ и -- ушелъ.
Я остался одинъ.
Въ телѣгѣ было постлано сѣно. Я прикрылъ его плэдомъ. Сложилъ пальто вмѣсто подушки. Подкатилъ телѣгу поближе къ воротамъ. Прилегъ и -- затихъ. Какъ-разъ напротивъ воротъ, за окопомъ, волновалась буйная рожь -- и шелестъ ея добѣгалъ и ко мнѣ... При вспышкахъ молніи мнѣ видно было:-- поле, которое шло скатомъ внизъ, и далеко за нимъ, загибаясь вдоль по лощинѣ, выползало село, кутаясь въ темную чащу ракитъ, изъ-за которыхъ (еще дальше) выступала стройная башенка церкви. Въ двухъ мѣстахъ, въ пролетахъ, между ракитами, серебрилась изогнутая лента ручья...
Иногда начиналъ моросить дождь -- и съ пелены соломенной крыши я видѣлъ это при молніи) падали чудные камни -- изумруды, рубины, топазы... И тогда -- шорохъ дождя казался мнѣ шумомъ шажковъ крохотныхъ эльфовъ, бѣжавшихъ собирать эти розсыпи неба...
Въ одномъ мѣстѣ (какъ-разъ на востокѣ) небо расчистило -- и глянули звѣзды. Большая, ярко-красная звѣзда царила надъ всѣми. Я узналъ ее: то былъ Таштеръ -- богъ, которому молится смуглая дѣвочка, знойныя, гибкія ласки которой трепетали въ крови у меня и сейчасъ... А порывы вѣтра доносили ко мнѣ дикіе запахи поля: пахло влажной землей, смокшейся рожью,-- пахло грозой -- этой наэлектризованной свѣжестью неба, отъ которой ширится грудь...
...Хорошо! Да,-- такъ бы вотъ и жить! Подъ куполомъ звѣзднаго неба; въ дикомъ привольѣ необъятнаго поля... И пусть смуглая дѣвушка молится богу Таштеру и жжетъ въ своихъ гибкихъ объятіяхъ... И ничего другого не надо. Ничего другого и нѣтъ. Все остальное -- миражъ пустыни. Люди вѣчно стремятся къ нему -- и ничего не находятъ, кромѣ "зубовнаго скрежета".... Все ложь; и вездѣ, и во всемъ -- ложь... "если какой-нибудь Герценъ зарвется и скажетъ "безтактную" правду -- его сейчасъ же закутаютъ въ тогу Петронія, окрестятъ "эстетомъ" и загромоздятъ его бутадами признанныхъ истинъ... Оно и понятно: про убожество говорить при убогихъ не принято...
...Но вернемся къ "шатрамъ"...
...Струны поэта рокочутъ мѣщанскую ложь о томъ, что "счастья нѣтъ и между вами"... Почему бы и нѣтъ? Земфира измѣнила? И только поэтому? Но это, вѣдь, до смѣшного личныя соображенія, которыми слишкомъ наивно пытаться опрокинуть вѣру въ счастье "шатровъ"! Такіе сюрпризы, поди, и подъ камергерскій мундиръ заползаютъ, за золотыми нашивками котораго, казалось бы, и еще мудренѣе пытаться искать "счастья", и не потому конечно, что измѣняютъ Земфиры, и тамъ (онѣ вездѣ измѣняютъ)... Да, да.-- "Что дашь ты, жалкій бѣсъ, какія наслажденья?" -- иронически спрашиваетъ Фаустъ передъ тѣмъ, какъ подписать контрактъ съ Чортомъ. И саркастически таксируя всѣ прелести жизни, говоритъ, между прочимъ, и по адресу той: же Земфиры:-- "Дашь женщину, чтобъ на груди моей она къ другому взоры обращала?" -- И не одинъ только Фаустъ, поди, на это пожалуется! Земфиры эти хронически измѣняютъ и вездѣ -- и подъ сѣнью "шатровъ" и подъ сѣнью "дворцовь" (тамъ даже и чаще пожалуй!),-- и стать обрамлятъ эти измѣны "шатрами" -- натяжка. Словомъ, вопросъ о счастьѣ "изодранныхъ шатровъ" остается открытымъ...
...Попробовать, развѣ? Я вотъ -- лежу сейчасъ въ крохотной ригѣ, и мнѣ хорошо! Почему бы и не перекочевать сюда? Потеря комфорта? Но, вѣдь, это -- вопросъ скорой привычки! Да и наконецъ: комфортъ будетъ и здѣсь. Чистая хата. Двѣ-три лошади. Уютный дворъ. Такая же вотъ рига, Простой столъ. Я -- силенъ. Я люблю и умѣю работать. Я пробовалъ цѣлыми днями пахать и коситъ -- и ничего... Саша будетъ со мной. Ее не испугаетъ эта неожиданная смѣна обстановки. И въ награду за это -- спокойная совѣсть, спокойная жизнь, спокойныя ночи въ объятіяхъ красавицы Эосъ... И все кончено. И загадка Сфинкса разгадана, и узелъ вопроса развязанъ, и не нужна уже будетъ жестокая правда Зенона... И все это -- въ награду за эту вотъ обстановку? Но, вѣдь, это такой "конецъ", который поистинѣ "достоинъ желаній жаркихъ"! Правда, шагъ этотъ не разрѣшаетъ "теоремы міра"; но я ее никогда и не пытался рѣшать (и кто знаетъ -- имѣетъ ли она и рѣшенье?). Но зато -- "теорему" моей личной жизни шагъ этотъ рѣшаетъ вполнѣ. Работа Сизифа будетъ закончена -- я докачу свой камень... И никто, и ничто ужъ не будетъ мѣшать мнѣ смотрѣть на это звѣздное небо, слушать шорохъ дождя, обонять ароматы грозы и любоваться розсыпью неба, которая сыплется съ этой соломенной крыши...
Я даже привсталъ -- и засмѣялся отъ радости...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тихо было. Гроза ужъ прошла. Не слышно было и грома. И только нѣмые зигзаги молніи, нѣтъ-нѣтъ, и -- писали огненные гіероглифы... А я лежалъ и дешифрировалъ ихъ...
...Нѣтъ, я не правъ. Этимъ шагомъ я не рѣшу никакой "теоремы". Зипунъ мужика -- схима. Конечно, если онъ только не гримъ, а подлинный костюмъ, о которомъ только и возможно серьезно стать разговаривать. Все остальное -- поза, очень, можетъ быть, и картинная передъ аппаратомъ фотографа, но пошлая и фарисейская въ жизни. Надѣвая зипунъ мужика, сразу становишься не "вы", а "ты", то-есть -- рабомъ и отверженцемъ. Это-то самое "ты", которое можно третировать всячески -- оскорблять, поносить, даже и просто бить... Въ зипунѣ мужика я долженъ срывать свою шапку передъ всякимъ. Иначе -- ее и просто собьють съ головы. Ѣдетъ ли губернаторъ или архіерей (этотъ кормленный намѣстникъ Христа),-- меня "выгонятъ" ровнять имъ дорогу и поправлять грязныя гати... Ѣду ли я по дорогѣ -- я долженъ свернуть передъ всякимъ. А нѣтъ -- меня "вытянутъ" кнутомъ и напомнятъ мнѣ -- кто я. Проѣзжаетъ ли земскій начальникъ играть къ предводителю въ карты, и не знаетъ его кучеръ дороги,-- я долженъ его верхомъ проводить. А откажусь -- меня посадятъ въ холодную. Пріѣзжаетъ ли начальство -- прокуроръ, слѣдователь и просто становой, и нужна имъ квартира,-- меня выгонятъ изъ моей избы и займутъ ее подъ постой. Случится пожаръ -- меня потащатъ за шиворотъ работать съ пожарной трубой; а не пойду -- выдерутъ плетьми. Есть у меня жена -- она просто "баба", и если она по несчастью красива -- съ ней въ правѣ заигрывать всякій: старшина, становой и урядникъ... Словомъ: это сплошная и длинная пытка, пойти на которую можно развѣ только изъ сладострастной потребности мученичества... Это -- тѣ же вериги, и хуже даже! Вериги -- это паѳосъ мученичества. А зипунъ мужика -- простой обиходъ и норма. Мученика веригъ подогрѣваетъ сознаніе подвига; его окружаетъ почтительное отношеніе всѣхъ окружающихъ. Зипунъ же мужика исключаетъ и это. Даже сѣрая куртка арестанта -- и та даетъ человѣку возможность взглянуть объективно на все его окружающее, какъ бы оно мучительно ни было.... Жестокость и грубость режима тюрьмы -- результатъ обстановки. Тамъ с?гая куртка -- мундиръ: она маскируетъ личность и характеризуетъ собой исключительность соціальнаго положенія, которое и ложится въ извѣстныя рамки. Тюрьма -- наказаніе. Зипунъ же мужика -- не мундиръ, а просто костюмъ. И здѣсь весь антуражъ обстановки третируетъ личность во всей своей циничной наготѣ ничѣмъ не подкрашеной правды... О, здѣсь драматизмъ положенія не въ томъ, что Земфира измѣнитъ, а въ томъ, что ее изнасилуетъ первый урядникъ...
Я застоналъ отъ отвращенія и злобы...
...Такъ -- что же дѣлать? Все, что угодно, но только не это! Если это не гримъ и не поза (а это -- верхъ цинизма!), тогда -- это нѣчто такое ужасное, передъ чѣмъ поблѣднѣетъ и каторга... Такъ -- что же дѣлать? Выходъ есть. И я знаю его. Это -- "указать судьбѣ предѣлъ, за которымъ она не въ силахъ ужъ властвовать"... Въ этомъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А молнія все еще бороздила небо...
За ригой послышался шорохъ шаговъ -- и въ просвѣтѣ воротъ зарисовался силуэтъ женщины...
При вспышкѣ молніи я узналъ ее. Это была сноха хозяина.
-- Баринъ, а баринъ!
-- Что нужно?-- привсталъ я.
-- Не спишь? Ты не пугайся. До тебѣ я: поговорить съ тобой надыть... Можно?
-- Иди. Она вошла въ ригу и -- сбросивъ ботинки, которые она надѣла вмѣсто калошъ -- подошла ко мнѣ, неслышно и гибко ступая босыми ногами...
-- Къ табѣ я пришла...-- повторила, волнуясь она, подойдя и опершись о телѣгу.-- Дай, дескать, пойду и пожалуюсь: какъ, дескать, быть мнѣ? Житья мнѣ отъ свекра нѣту: лѣзетъ и лѣзетъ... Хоть ты -- что! Я и честью просила, и все... Чисто -- хоть въ омутъ! Холсты ли вотъ бѣлишь, полы ли затѣешь въ горницѣ мыть (извѣстно дѣло -- засучишься) -- какъ зазрилъ и ну ретовать... Чисто -- быкъ! Того и гляди, что -- силкомъ гдѣ прихватитъ... Боюсь пуще -- на сонную сызновѣсти кинется... Вотъ сдался-то на пропасть! И не знаю -- какъ быть мнѣ. Сейчасъ вотъ -- продалъ табѣ хлѣбъ -- намогарычился съ сватомъ -- и (какъ бѣлены, родимецъ, объѣлся!) лѣзетъ и лѣзетъ... И сторублевку-то мнѣ въ руки суетъ (а я съ него -- глазъ не возьму) и блажитъ-то меня всячески, и что-что не дѣлаетъ... А самъ ажъ трясется, колотикъ! Что ты мнѣ посовѣтуешь -- а?
-- Уйти надо. Вотъ что.
-- Ды то-то и я-то... Да -- куда? Свѣтъ бѣлый великъ! Сказать бы: подальше податься -- пачпорта нѣту. А развѣ дадутъ мнѣ! Напроситъ онъ, домовой, старшину (вмѣстѣ кубрятъ-то!),-- ну, и не накладывай слѣду... И дадутъ, скажи,-- итти не съ чѣмъ: у меня ломанаго гроша -- и того нѣту! Будь бы десятка какая -- я бъ въ тѣ бы края подалась: у меня, вишь, сестра моя тамотко съ мужемъ (извозчикомъ онъ)...
-- Такъ вотъ -- самое лучшее. А денегъ -- это возьми у меня. Десяти рублей мало. Я дамъ тебѣ тридцать. Ты и доѣдешь, и тамъ -- пока что -- обойдешься...
Я досталъ кошелекъ и -- при свѣтѣ молніи -- отсчиталъ ей деньги. Она нерѣшительно какъ-то взяла ихъ...
-- Стыдно мнѣ брать-то, родимый! Диви-бъ мы ужъ бѣдные были:. ну -- такъ. А то, вѣдь, дворъ-то нашъ -- изъ села...
-- Пустяки, молодуха! Сочтемся...
Она присѣла ко мнѣ на телѣгу.
-- Что жъ ты не спишь-то?-- спросила она, волнуясь все больше и больше.-- А я-то шла -- опасалась, что спишь ты ужъ давешь...
-- Не спится, красавица.
-- Что жъ такъ?
-- Жить, милая, скучно...
-- Ну? О чемъ же табѣ-то скучать? Молодой да пригожій, съ достаткомъ... Чего табѣ надыть? Мѣѣ-то ужъ -- Богь такъ велѣлъ! Одна, безъ родныхъ: ни кругомъ, ни около... И завдовѣла коли ужъ! Да и замужъ я шла не на радость: силкомъ отдавали -- абы пристроить! И съ мужемъ жила -- не смѣялась: постылъ мнѣ онъ былъ... А какъ взяли въ солдаты -- какъ камень съ шеи свалился... Извѣстно: душа не лежала. Такъ и живу вотъ -- монашкой. Ни въ дѣвкахъ была -- не любила, и замужемъ -- тоже...
Она грустно вздохнула.
-- Такъ-таки никогда и никого не любила?-- спросилъ недовѣрчиво я.
-- Никого. Никогда. И съ мужемъ-то (думаешь) долго жила я? Нынче бъ женился, а мѣсяцъ сгодя -- и въ солдаты забрали... Тамъ онъ и померъ. Послѣ-то я ужъ схватилась... Не сына свекоръ женилъ, а для себя меня прочилъ: самъ зарился лѣшій! Съ первыхъ же дней оказалъ себя... Такъ и живу вотъ...
Лиловатыя вспышки молніи вырывали порой изъ тьмы понуро сидящую фигуру молодой, статной женщины, и опять отдавали ее ночи... Я вспомнилъ ея румяное нѣжное лицо; мягкій взглядъ карихъ глазъ; ея полныя, бѣлыя ноги, съ красивыми икрами, охмеленный которыми влюбленный старикъ не давалъ ей прохода... И мнѣ вдругъ стало мучительно жаль этой напрасно загубленной молодости; этой женской тоски о любви, въ которой ей было отказано; этихъ невысказанныхъ теплыхъ и ласковыхъ словъ, которыя ныли въ груди и не слышали отклика...
-- Прощай, милый баринъ. Спасибо на ласкѣ,-- тихо сказала она и -- гибко скользнула съ грядки телѣга...
-- Подожди. Какъ зовутъ тебя, милая?
-- Ариша.
-- Послушай, Ариша... Мнѣ кажется (можетъ быть я и ошибся), что ты и еще мнѣ что-то хотѣла сказать, но -- раздумала. Да?
Она оперлась о телѣгу и, стоя понуро, не сразу отвѣтила:
-- Чего ужъ сказать-то?-- (голосъ ея дрожалъ и ломался).-- Хорошо вѣдь сказать къ мѣсту. Тогда, поди, сами слова говорятся... А такъ -- зря -- какъ и словъ тѣхъ-то нѣту! Чего говорить-то? Самъ ужъ, чай, видишь! Статочное, то-то, дѣло -- молодой да бабѣ по ночамъ шалаться! Аль ты мнѣ братъ, али сватъ? Непригоже и молвить...
Я обнялъ ее.
-- Ну, зачѣмъ говоришь ты такъ, милая? Можно прійти и не только, что -- къ брату...
-- Какъ люба-то -- и можно. А какъ -- нѣтъ -- такъ чего ужъ? Стыда набираться! Э-эхъ, на-грѣхъ ты, баринъ милый, пріѣхалъ! Жила бы, жила я сабѣ -- худо ли, нѣтъ ли -- искать, видно, не на комъ! А то вотъ...-- и она прижалась ко мнѣ и заплакала...
-- Ну, о чемъ же ты, милая?-- говорилъ я, лаская ее, какъ ребенка.
-- О томъ, что то вотъ -- сама никого не любила; а какъ пришлось -- и сама ненужна оказалась... Вѣдь, нечто я -- какъ? Я вѣдь ума не рѣшилась: не з а -большимъ шла я! Хоть душу отвесть бы -- за этимъ. Ночь полюбилась, а наутро простилась... Какъ въ пѣснѣ поется (слыхалъ, поди?):-- "Лети дескать, соколъ мой ясный! Не со мной табѣ дни коротать"...
Я не могъ не улыбнуться, слушая эту наивную лирику вдругъ налетѣвшаго чувства... И что было дѣлать? Пришлось отозваться на этотъ порывъ. Она была "черноброва, статна, словно сахаръ бѣла"... Искренность чувства ея захватила меня,-- и я (какъ Сумѣлъ) инсценировалъ "казачью рѣчь и женскій шопотъ"...
...въ ясны очи глядѣлъ,
Расплеталъ, заплеталъ русу косыньку ей,
Цѣловалъ, миловалъ...
И развѣ только вотъ -- "пѣсенъ волжскихъ" не пѣлъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А вспышки молніи все еще трепетали во мраакѣ,-- онѣ врывались и въ ригу и заливали нескромнымъ свѣтомъ дрожащую отъ счастья Аришу... И эти неожиданные, нѣмые эффекты неба (оно, словно, подсматривало) такъ возбуждали и такъ бередили нервы... И не одно только это. Темное крыло моихъ мыслей (а онѣ еще не остыли во мнѣ), нѣтъ нѣтъ, и -- касались меня... И мнѣ становилось жутко -- и я былъ радъ, что я не одинъ, что возлѣ меня трепещетъ любящее сердце женщины, наивныя ласки которой глушили во мнѣ эту ноющую боль...
-----
Ариша ушла на разсвѣтѣ.
-- Вотъ, что -- сказалъ я, прощаясь съ ней.-- Если хочешь, милая, я могу тебя устроить и такъ. Слушай. У меня есть лѣсной хуторъ. Заглазный. Намъ нужна тамъ хозяйка. Объ этомъ мы не разъ уже думали, и только не знали -- кого бы намъ взять? Если хочешь, займи это мѣсто. Я бываю тамъ часто. Мы будемъ встрѣчаться. Ты будешь любить меня. И знай: я никогда не брошу тебя. И я только просилъ бы тебя, чтобъ все это было у насъ втайнѣ. Я не одинъ. Я женатъ. Мнѣ нельзя любить тебя явно. А я ужъ привязался къ тебѣ; я люблю ужъ тебя; и мнѣ было бы трудно съ тобою разстаться... Завтра же я и пришлю за тобой. Хочешь?
И Боже мой какъ она радовалась! Какъ трогательно смѣялась, сквозь слезы...
Я расцѣловалъ эти милые, каріе глазки и, усталый, уснулъ, завернувшись въ плэдъ, подъ шорохъ дождя, который давно ужъ накрапывалъ...