CXXV.
Наступила наконецъ и весна.
Черное, омертвѣлое поле выглянуло изъ-подъ сошедшей льдяной коры -- и сердце человѣка мучительно сжалось... Озимь пропала вся. Кое-гдѣ только -- въ лощинахъ и подъ защитой лѣсовъ, гдѣ лежалъ снѣгъ,-- уцѣлѣли зеленые всходы. Но это было каплей въ морѣ...
Наши поля, благодаря лѣсу, были еще относительно, терпимы.
-- Гляди, копенъ по семи еще и обойдется...-- утѣшалъ самъ себя Иванъ Родіоновичъ.-- А гдѣ ужъ вовсе плохо -- просами подсѣемъ. Какъ, ни какъ, а обмогнемся! Ни тѣмъ, такъ -- другимъ... А вотъ -- съ крестьянами-то какъ? Богъ знаетъ! И ума не приложишь... Главное дѣло: взяться не за что! Поль...
-- Помирать -- одно и осталось!-- стонала деревня...
А съ неба все такъ же ярко и весело свѣтило весеннее теплое солнце; такъ же задорно смѣялись чему-то ручьи, заливисто щебеталъ жаворонокъ, и такъ же безпечно бѣжали куда-то курчавыя тучки "по неразгаданнымъ, жестокимъ небесамъ"...
------
Грустно мнѣ было. Тоска давила меня. И предчувствіе чего-то недобраго сосало мнѣ грудь...
Незамѣтно какъ-то подошла и Святая Недѣля. Лица всѣхъ немножко разгладились. Но хватающій за душу гимнъ "оброшниковъ":
Христосъ воскресъ
Изъ мертвыхъ,
Смертію смерть
Поправъ...
Гимнъ этотъ звучалъ похороннымъ маршемъ...