CXXVI.
Это было... да,-- въ серединѣ мая. Проплутавъ въ лѣсу верхомъ до обѣда, я вернулся домой, пообѣдалъ, приказалъ запрягать и уѣхалъ къ Зинѣ...
Костычовъ былъ дома, и что-то писалъ у себя въ кабинетѣ.
Мы съ Зиной сидѣли на террасѣ. Солнце клонилось уже къ западу и ярко золотило незамѣтно переливающійся день въ погожій вечеръ. Молодая, махровая зелень сада нѣжилась въ неподвижномъ и тепломъ воздухѣ.
Весна была въ полномъ разгарѣ. Пахло сиренью, которая сейчасъ отцвѣтала уже...
Зина въ бѣломъ, изящномъ платьицѣ, нарядная, красивая и обаятельная, съ граціозно положенными ножками на косыя, крестъ-накрестъ, балясины парапета террасы, казалась Феей весны, которая ласково окружала ее своими цвѣтами, зеленью и нѣжно трепетала вокругъ нея своими ажурными свѣтотѣнями...
Я сидѣлъ у ея ногъ на ступенькахъ террасы и смотрѣлъ на нее, и отдыхалъ на этомъ миломъ образѣ...
-- Ты... какъ-то особенно смотришь?-- сказала она, пригибаясь ко мнѣ и стараясь ближе всмотрѣться въ меня...
-- Я, Зина, сегодня все утро пробылъ одинъ въ лѣсу, и не могъ оторваться отъ одной навязчивой мысли... Мнѣ все казалось, что вся эта роскошь весеннихъ красокъ -- цвѣтовъ, зелени (посмотри, какъ все это красиво!),-- указалъ я кругомъ.-- Мнѣ все это казалось рамкой давящей, холодной картины: призракъ грядущаго голода казался мнѣ трупомъ, неподвижнымъ и блѣднымъ, а эти цвѣты украшали его, какъ украшаемъ и мы (не знаю, право, зачѣмъ) нашихъ покойниковъ... Меня всегда потрясало это послѣднее кокетство трупа... Нарядность трупа, какъ и улыбка его,-- это нѣчто ужасное! Я пріѣхалъ сюда -- и ты (а ты нынче особенно милая!),-- ты вошла въ эту рамку, и я вотъ смотрю на тебя, и отдыхаю на этой картинѣ... Картина эта -- ты; а все остальное -- рама. Я смотрю -- и воющая мелодія моихъ мыслей стихаетъ... Ты, какъ пѣсня Давида, смиряешь мятущуюся душу Саула...
Зина хотѣла что-то сказать мнѣ, какъ неожиданный стукъ колесъ у крыльца дома заставилъ ее оборвать свою мысль и гибко склониться съ террасы, чтобы увидѣть -- кто это пріѣхалъ...
-- Къ брату, вѣроятно,-- сказала она, обернувшись ко мнѣ:-- кто-нибудь, отъ больного...
Изъ-за угла дома показалась пара крестьянскихъ лошадей, запряженныхъ въ небольшую телѣжку.
-- Отъ кого это?-- спросила Зина у бородатаго возницы.
Тотъ снялъ шапку.
-- До доктора мы...
-- Откуда?-- повторила Зина.
-- Со станціи...
-- Зина! Зина!-- послышался радостный и возбужденный голосъ Костычова.-- Иди!...
Она торопливо встала...
Что-то толкнуло мнѣ въ грудь -- и я по холоду въ лицѣ почувствовалъ, что я блѣднѣю...
...Неужели?-- мелькнуло во мнѣ...
Я помедлилъ и пошелъ вслѣдъ за Зиной...
Въ дверяхъ передней комнаты Зина обнимала и цѣловала Елену Плющилъ... Костычовъ, улыбаясь и радостно потирая руки, стоялъ сбоку нихъ и смотрѣлъ на эту картину.
Смотрѣлъ и я...
-- Здравствуйте, Валентинъ Николаевичъ!-- ласково потянулась ко мнѣ Плющикъ, все еще не переставая обнимать Зину.-- Какъ вы измѣнились и -- къ лучшему... Право,-- іи загорѣли, и вообще лучше выглядите...
Большіе, сѣрые, немножко близорукіе глаза Плющикъ привѣтливо смотрѣли на меня. Она была выше Зины -- и касалась щекой ея черныхъ волосъ, которые смѣшивались съ ея свѣтлыми, какъ ленъ, волосами... Я никогда не видалъ ихъ такъ -- сразу и вмѣстѣ... И вотъ -- эти двѣ, равно мною любимыя женщины, обнимая другъ друга, смотрѣли сейчасъ на меня: одна -- спокойно и ласково, другая --иcлодлoбья и наблюдая за мной...
А я -- растерянно стоялъ и смотрѣлъ на эту чудную группу изъ двухъ, склоненныхъ другъ къ другу головокъ (черноволосой и осѣненной шлемомъ свѣтлыхъ волосъ) и, молча, цѣловалъ протянутую мнѣ нѣжную руку... Я не находилъ нужныхъ словъ, нужнаго тона, и сразу рѣшилъ быть только искреннимъ -- не лгать, и не играть никакой роли (зачѣмъ?), а оставаться самимъ собой; и пусть эта пара черныхъ глазъ наблюдаютъ и видятъ (я не хочу ихъ обманывать) -- да,-- я радъ и взволнованъ, и радостно тянусь къ этой "другой", и люблю эту "другую", и не хочу и не умѣю скрывать своего чувства... И я не искалъ уже словъ, и заговорилъ спокойно и ласково, и мнѣ вдругъ стало легко и свободно, одервенѣлость моя сразу пропала, и непріятно-натянутая сцена этой неожиданной встрѣчи стала простой и естественной...
-- Простите, господа,-- оглянула себя Плющикъ:-- я сейчасъ такая замарашка съ дороги, что... Вы мнѣ позволите, Зина, привести себя немножко въ порядокъ?
-- Ну, конечно, Елена! Идемте...
И онѣ упорхнули изъ комнаты.
-- Какая обаятельная личность, эта Плющикъ!-- сказалъ Костыковъ.-- -Вы, какъ,-- давно уже съ нею знакомы?
-- Съ Петербурга еще...
-- Чарующая личность! И я такъ радъ, что она теперь здѣсь... Лишній хорошій человѣкъ для насъ здѣсь -- находка! И Зина такъ рада...
Я только вздохнулъ.
Мнѣ было жаль эту милую дѣвушку. Бѣдная,-- она ничего не подозрѣвала, и всячески была далека отъ мысли, что она -- гость не ко двору, и что ея пріѣздъ -- цѣлая драма... Она радостно тянулась навстрѣчу къ милымъ ей людямъ, и только одинъ Костычовъ вотъ былъ искренно радъ ей. Ля... я не сумѣлъ бы отвѣтить, что за чувства кишѣли во мнѣ, и отчего такъ мучительно замирало у меня сейчасъ сердце...
...Главное,-- настойчиво убѣждалъ я себя:-- это -- не лгать и продолжать быть естественнымъ. Все-равно, вѣдь, Зина все знаетъ; и, стало быть, все сводится къ такту... А я никогда не умѣлъ быть тактичнымъ. Это добродѣтель и принципъ свѣтскихъ людей. Зачѣмъ мнѣ все это? Я въ этой двуличной и лживой бронѣ никогда не нуждался...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чай пили на террасѣ.
Плющишь, въ своемъ простомъ, но изящномъ костюмѣ,-- черной юбкѣ и холстинковой кофточкѣ, съ черной бархоткой, повязанной вмѣсто галстука,-- казалась такой элегантной, изысканной... Довѣрчиво и ласково улыбаясь намъ, она, урывками и перебѣгая отъ темы къ темѣ,-- какъ это всегда и бываетъ вначалѣ, при встрѣчахъ, когда торопятся все и сразу сказать,-- говорила намъ о своихъ впечатлѣньяхъ отъѣзда, дороги отъ Питера; о томъ, какъ она вчера "представлялась" начальству; какъ торопилась дорваться сюда, и все боялась -- никого не застать здѣсь ("такъ, вѣдь, всегда и бываетъ!"); и какъ наконецъ торопливо взбѣжала вверхъ по ступенямъ крыльца и, задыхаясь, спросила:-- Дома?-- ней отвѣтили:-- Да...
-- И это "да!" показалось мнѣ музыкой... И надо же было случиться, что и вы здѣсь!-- обернулась Плющикъ ко мнѣ.-- Всѣ и -- сразу... У меня даже духъ захватило!-- нервно смѣялась она.-- И, кстати, Зина (я упомянула про "музыку"...), вы, вѣдь, сегодня споете мнѣ -- а) Я не слыхала васъ цѣлые годы...
-- О, все, что только угодно, Елена. Я вамъ ни въ чемъ отказать не умѣю... И потомъ: я такъ нервно настроена, что и сама предложила бы вамъ что-нибудь спѣть... Меня это всегда уравновѣшиваетъ... Ну, это -- потомъ... разскажите намъ что-нибудь о себѣ...
-- Разсказать о себѣ? Но моя жизнь такъ прямолинейна и такъ проста и неинтересна, что -- стань я разсказывать -- вы бы соскучились... Единственный красочный эпизодъ въ ней, это -- пріѣздъ мой сюда. Право.. Я, какъ улитка, всегда въ своей раковинѣ. Случайно, какъ-то на Невскомъ, встрѣтила Сагина (онъ только что вернулся отсюда), такъ я -- такъ на него и набросилась... "ничего не добилась. На него. вѣшу что нмдетъ,-- а то и двухъ словъ не добьешься... Спѣшитъ куда то,-торопится... Такъ ничего и не узнала. Даже озлобилась. "выц господа, хороши! То -- писали, а тамъ -- все рѣже и рѣже...
-- Но, Елена Владимировна, помилосердуйте!-- запротестовалъ я.--
Я къ вамъ не письма, а цѣлые трактаты писалъ...
-- Помню, помню... О Христѣ, объ Іудѣ. Спасибо. И, знаете, къ слову сказать, я относительно Христа съ вами совсѣмъ-совсѣмъ не согласна. Его надо брать цѣликомъ, а не дробить и не распыливать на отдѣльныя фразы, въ которыхъ Онъ часто совсѣмъ не повиненъ... Нѣтъ! нѣтъ! я вамъ Христа не отдамъ, что бы вы тамъ о Немъ ни писали... Онъ, какъ и Іуда,-- "не можетъ имѣть паспорта"... Вотъ, что касается этого, послѣдняго -- да,-- здѣсь вы могли понимать и съ намека... И величавая "тѣнь" эта, которая "утомилась молчать" (какъ видите: я помню!),-- она у васъ хорошо зарисована... Я мысленно аплодировала вамъ. Хорошо. Вы, вѣдь, Зина, знаете, конечно, его взглядъ на Іуду?..
-- Нѣтъ,-- просто отвѣтила Зина.-- Меня въ этотъ кругъ своихъ интересовъ г. Абашевъ не вводитъ...
-- Но интересъ къ этой фигурѣ погасъ у меня... Это было давно, Зинаида Аркадьевна. Васъ здѣсь еще не было. Я вотъ даже забылъ, что объ этомъ писалъ и къ Еленѣ Владимировнѣ...
-- Да?-- такъ же спокойно отвѣтила Зина и, вставъ, оперлась о парапетъ террасы.-- Смотрите, Елена, какое красивое небо,-- указала она на сѣверъ, гдѣ слабо отливала заря...
-- Да; не такъ, какъ у насъ на нашемъ далекомъ сѣверѣ. Хорошо у васъ здѣсь!-- вздохнула Плющикъ и подошла къ Зинѣ...
И опять онѣ стали рядомъ, нѣжныя, стройныя, гибкія, равно мнѣ дорогія, любимыя, милыя... На потемнѣвшемъ небѣ мерцали ужъ звѣзды. Съ рѣки доносилась грустная трель распѣвавшей лягушки. Лаяла гдѣ-то собака. Порывы легкаго вѣтра нѣжно ласкали волосы женщинъ и доносили къ намъ запахъ сирени... А въ груди у меня трепетало что-то и билось и рвалось нарyжy,-- словно, узница-птица...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Что же такое вамъ спѣть, господа?-- раздумчиво проговорила Зина, перебирая ноты.-- Елена! вы любите "Лѣсного Царя"?
-- Очень,-- отозвалась ей та.
-- Ну, такъ вотъ -- это. Ты, Федя, готовъ?
-- Сейчасъ, сейчасъ...-- улыбнулся тотъ ласковой, милой улыбкой (за гитарой и у рояля онъ всегда преображался и становился красивъ и похожъ на сестру).-- Вотъ, только манжеты сниму... А то -- стучатъ и мѣшаютъ...
Я и Плющикъ сидѣли поодаль, ближе къ балкону.
Неожиданно и сразу послышались отрывистые и тревожные звуки рояля... На головѣ у Костычова двинулась темная шапка волосъ -- и онъ поблѣднѣлъ... А галопирующіе и набѣгающіе звуки росли и росли...
Кто скачетъ, кто мчится, подъ хладною мглой?
Ѣздокъ запоздалый, съ нимъ -- сынъ молодой...
Тревожно спросила и -- отвѣтила быстро баллада...
И по мирѣ того, какъ росла и расширялась она,-- міръ дѣйствительной уходилъ и отодвигался куда-то и утупалъ мѣсто фантазмѣ, и насъ окружили: лѣсъ -- ночь -- скачущій всадникъ -- стенающій и бредящій ребенокъ -- ветлы сѣдыя -- порывъ вѣтра -- испуганный дѣтскій крикъ... и -- топотъ безумно скачущей лошади... Онъ вдругъ оборвался -- и намъ кто-то (съ блѣднымъ лицомъ и черными, какъ ночь, глазами) сказалъ, что все уже кончено:-- "ребенокъ былъ мертвъ"...
-- О, Зина!-- рванулась къ ней Плющикъ. Какъ вы поете. И какое это счастье -- умѣть и мочь такъ пѣть.
-- Счастье?-- недовѣрчиво улыбнулась ей Зина.-- Но мы съ вами (повѣрьте!) равно счастливы, а можетъ быть и равно несчастны... А что касается вообще счастья, такъ оно -- не въ этомъ... Правда: жить съ этимъ легче -- да! но и только... Ну, Федя, что дальше?-- заторопилась она.-- Ахъ, да, вотъ! "Спи, младенецъ мой прекpacный!" -- Это -- для Валeнтина Николаевича,--улыбнулась мнѣ Зина...
Драматическій и страстный голосъ артистки вдругъ измѣнился и зазвучалъ нѣжно и вкрадчиво... А потомъ, когда послѣдніе звуки пѣсни растаяли, Зина что-то (я не разслышалъ) сказала брату,-- и на насъ упалъ словно брызжущій каскадъ звуковъ любви, счастья и молодости...
Разскажите вы ей,
Цвѣты мои...
Грудь моя свободно вздымaлaсь, а на глазахъ закипали слезы восторга... И одна за другой разрушались и падали грани условностей -- и все было возможно, доступно, дозволено, и уже не было страшныхъ "нельзя", и звенящихъ оковъ долга и принципа. Все, пpимиренное, свободно, легко и гармонично слагалось въ одно нераздѣльное цѣлое, и смѣялось юношескимъ, радостнымъ смѣхомъ...
Я не выдержалъ -- всталъ и ушелъ на террасу, спyстился внизъ по ступенями и -- зашагалъ по темной аллеѣ примолкшаго сада...
Я прошелъ всю аллею, вышелъ на чистое мѣсто и застылъ въ созерцаніи чудной, спокойной картины. Небо; звѣзды; широкая водная гладь рѣки; и на ней -- отраженное бѣлое облако, съ слегка алѣющимъ краемъ, на которомъ слабо отливала едва примѣтная заря сѣвера... Tрoстникъ тихонько о чемъ-ее шушукалъ подъ слабымъ напоромъ теченья рѣки, которая, нѣжно бугря свою темную гладь, не слѣда уползала куда-то...
Я присѣлъ на знакомой скамьѣ и -- задумался...
И здѣсь -- подъ звѣзднымъ куполомъ неба -- широкія и обобщающія грани искусства отступали все дальше и дальше; а мысли и чувства, сдавленныя и сплюснутыя низкими потолками душныхъ тѣсныхъ комнатъ, загнанныя въ не менѣе тѣсныя формулы всѣхъ этихъ нашихъ условностей,-- здѣсь, на просторѣ, вдругъ обмогнулись и свободно расширили бѣлыя крылья...
...О чемъ это я? Предъ чѣмъ я пасую? Что напугало меня? Зина и Плющикъ? Что я ту и другую равно люблю -- это? Что же въ этомъ преступнаго, страшнаго? Вѣдь, все это очень понятно и просто... Алчущая жажда общенія и солидapности, которая живетъ и трепещетъ во мнѣ, это -- та же потребность звука въ гармоніи;-- это тѣ же эффекты контраста и униссона, которые примиряются въ одномъ звучномъ аккордѣ... И, можетъ быть, душа моя слишкомъ полна дисгармоніи и ей недостаточно контрастовъ и унисоновъ въ душѣ Зины, чтобы сомкнуться въ звучномъ аккордѣ, и нужны новые тоны, нужны другіе контрасты и другіе унисоны? И разъ это такъ -- тоска неполноты и недоговоренности не могутъ не жить во мнѣ и не рваться наружу...
Изъ аллеи послышался шорохъ шаговъ, шелестъ женскаго платья,-- и ко мн'ѣ подошла Зина...
-- Валентинъ,-- ты?
-- Я, Зина.
-- Я -- къ тебѣ... (Она сѣла ко мнѣ на колѣна и обвила меня нѣжно руками).-- Зачѣмъ ты ушелъ?-- тихо и не сразу спросила она.,,
-- Я, Зина, усталъ. Оттого. И эти стонущія мысли утромъ, въ лѣсу; и этотъ неожиданный пріѣздъ Плющикъ; и твое пѣніе (а ты нынче особенно пѣла!); и эти обрывки фразъ, въ родѣ: "мы съ вами равно счастливы, а можетъ быть и равно несчастны"; и этотъ экивокъ по адресу "г. Абашева"., который "не вводитъ насъ въ кругъ своихъ интересовъ"... Все это -- и вмѣстѣ, и порознь -- переутомило "г. Абашева", и онъ ушелъ сюда -- отдохнуть...
Зина не сразу отвѣтила.
-- Да, ты правъ. И эти обрывки фразъ, и этотъ экивокъ по адресу "г. Абашева",-- все это нехорошо, дурно, мерзко и гадко, и не по-душѣ и мнѣ самой... Я -- врагъ всякихъ экивоковъ. Это -- не я. Это -- что-то другое, чуждое мнѣ... И это "что то", нѣтъ-нѣтъ, и заговоритъ вдругъ во мнѣ... И я сама ненавижу въ себѣ это "что-то"; я знаю, какъ это "что-то" зовутъ, но не хочу говорить это мерзкое, гадкое слово... Валентинъ, повторяю: это -- не я. Я -- не такая...
-- Знаю, Зина, что ты не такая. Ты -- правдивая, гордая, искренная. Ты -- всегда съ открытымъ забраломъ. И я такъ люблю въ тебѣ эту великолѣпную черту, и горжусь и восторгаюсь своей Зиной... Я вотъ -- распахнулъ передъ ней свою грудь и сказалъ ей свою большую тайну. А тайна... она -- мумія, закутанная въ просмоленныя пелены, замурованная и погребенная; и никто, никогда не видитъ ее и не знаетъ о ней. И нельзя прикасаться къ ней и нарушать покоя ея,-- ни то она и тайна. О ней надо забыть. И вся вина твоя въ томъ, что ты не умѣешь забыть... Забудь, Зина, и не тревожь эту тѣнь. Пойми, милая: я не могъ, вѣдь, тебѣ не сказать (не могъ же я лгать!), и въ то же время -- я не смѣлъ и сказать -такъ какъ сказанная тайна" -- не тайна: ее угнетаетъ прикосновенье и нѣжной руки, ея покой ужъ нарушенъ...
Зина прижалась ко мнѣ и молчала...
Тростникъ тихонько шушукалъ...
-- О чемъ это онъ? Слышишь, милый?
-- Нѣтъ, милый.
-- Такъ вотъ -- слушай. Аполлонъ и Панъ состязались въ игрѣ, и всѣ, кто слышалъ ихъ, признали побѣдителемъ Аполлона. Одинъ только царь Мидасъ стоялъ на томъ, что Панъ игралъ лучше. Разгнѣванный артистъ-богъ (а всѣ артисты, извѣстно, народъ самолюбивый') покаралъ упорнаго критика, превративъ его уши въ ослиныя. Мидасъ, стыдясь своихъ ушей, довольно искусно припряталъ ихъ подъ фригійскій колпакъ, убивая всякій разъ своего брадобрея, отъ котораго скрыть ихъ, конечно, было нельзя. Но разъ онъ пожалѣлъ и не убилъ бреющаго его хорошенькаго мальчика, съ условіемъ, что онъ сохранитъ его тайну. Мальчуганъ сталъ худѣть и изводиться, снѣднемый тайной, о которой не смѣлъ разсказать.. Какой-то мудрый старикъ, понявъ его положенье, сказалъ ему:-- "Я вижу -- тебя мучитъ тайна, о которой ты не можешь сказать. Пойди въ поле, выкопай ямку и скажи, наклонившись къ землѣ, свою тайну. Тебѣ будетъ легче".-- Онъ такъ и сдѣлалъ. Выкопалъ на берегу рѣки ямку и, наклонившись надъ ней, три раза сказалъ:-- "У царя Мидаса ослиныя уши"....-- Тайну эту подслушалъ тростникъ, и съ тѣхъ поръ онъ только и знаетъ, что шепчетъ (послушай):-- "у царя Мидаса ослиныя уши... ослиныя уши"...-- И всѣ узнали тайну Мидаса. Таковъ миѳъ Эллады. И вотъ -- ты, Зина, здѣсь часто бываешь, и я очень боюсь, что, увлеченная примѣромъ брадобрея...
-- Перестань, злой человѣкъ!-- смѣялась Зина.-- Идемъ! Я не хочу съ тобой говорить... Ты мнѣ разсказываешь такія скверныя и злыя сказки... Идемъ,-- повторила она ужъ серьезно.-- Неловко. Мы не одни. И насъ ждутъ тамъ...
Настроеніе Зины вдругъ измѣнилось.
Но, передъ самымъ моимъ отъѣздомъ, случилось нѣчто такое, что заставило черные глаза ея сверкнуть недобрымъ огнемъ... Это было въ концѣ уже ужина. Я и Плюшикъ сидѣли напротивъ другъ друга. Я торопился ѣхить, и сказалъ, чтобы мой кучеръ давалъ лошадей...
-- А завтра, Валентинъ Николаевичъ,-- улыбнулась мнѣ Плющикъ:-- я и Зина будемъ у васъ (да, Зина?). Я очень хочу видѣть, какъ вы живете...
Я и Зина немножко смутились...
-- Нѣтъ, милая,-- отозвалась она.-- Вы поѣдете одна, или съ братомъ. А я... я не бываю у Валентина Николаевича...
...Зачѣмъ это она?-- мелькнуло у меня.
Плющикъ, недоумѣвая, оглянула насъ всѣхъ -- и по выраженію нашихъ лицъ поняла, что коснулась чего-то больного...
-- Дѣло въ томъ,-- пояснила ей Зина:-- что я все еще не знакома съ женой Валентина Николаевича. Какъ пріѣхавшая сюда, я должна была первой къ ней и поѣхать (какъ это и принято), но какъ-то не собралась, а теперь и неловко уже: я упустила время...
-- А вы... развѣ женаты?-- смутилась и вспыхнула Плющикъ, и подъ взглядами всѣхъ, она -- какъ ребенокъ -- краснѣла всю больше и больше...
Зина улыбнулась недоброй улыбкой...
А у меня шевельнулось къ ней гнѣвное чувство...
-- Да, я -- семейный,-- отвѣтилъ я Плющикъ.-- И былъ бы радъ васъ видѣть завтра у насъ...
И, желая замять непріятную сцену, я предложилъ прислать лошадей и подробно остановился на томъ -- какъ и когда прислать, стараясь отвлечь вниманіе въ сторону и дать Плющикъ время оправиться...
-- Надѣюсь, что и Ѳедоръ Аркадьевичъ соберется?-- обратился къ нему я.
Тотъ, молча, поклонился...
-- Пожалуйста...
Торопливо раскланявшись, и въ первый разъ холодно пожавъ руку Зины, я сейчасъ же уѣхалъ, подтвердивъ еще разъ, обращаясь ласково къ Шющикъ, что я очень и очень жду ее завтра.
-- О, да,-- я пріѣду...-- согласилась она, пожимая мнѣ руку...