СXXVII.
Сидя въ коляскѣ уже, я вдругъ почувствовалъ, какъ я усталъ и разбитъ... Мнѣ вспомнилось вдругъ переконфуженное лицо Плющикъ и я заволновался, самъ не зная -- чего. Я ясно видѣлъ это блѣдное личико, которое вдругъ слегка заалѣлось, а потомъ -- все больше и больше, какъ неудержимо краснѣютъ очень юныя дѣвушки, до слезъ, до потребности закрыться по-дѣтски руками и убѣжать даже изъ комнаты... И странно было видѣть это спокойное и интеллигентное лицо взрослой дѣвушки, съ умнымъ, почти мужскимъ выраженіемъ въ глазахъ, которое стало вдругъ такимъ наивнымъ и дѣтскимъ...
...Чего она такъ покраснѣла?-- невольно спросилъ я -- и, оттолкнувъ отъ себя ненужную ясность "слова", которое грубо называетъ все своими именами,-- я сталъ мыслить молча, общо, стараясь не слушать себя, понимая съ намека, и все гуще и гуще вуалируя кристальную ясность нечаянно сказанныхъ фразъ...
Ночь была тихая. Ласково мерцали звѣзды. Я отыскалъ среди нихъ (зачѣмъ?) "Волоса Вероники" -- прелестные, русые волосы жены Птоломея Эвeргeта,-- волосы, которые были пожертвованы ею богинѣ Афродитѣ, и потомъ унесены кѣмъ-то изъ храма, и умница астрономъ (какъ его звали?) нашелъ ихъ на небѣ...
И мнѣ рисовались прелестные, русые волосы другой Вероники и я мысленно уносилъ ихъ на небо, потому что мнѣ некуда было дѣвать ихъ, и я могъ только канонизировать ихъ и издали любоваться ими, какъ любуюсь далекими звѣздами...