LXXX.
Зина -- здѣсь! Зачѣмъѣ Какими судьбами? И что за фатальность! Надо же было всему такъ случиться... Судьба (отъ которой, говорятъ, не уйдешь) опять ставитъ насъ близко другъ къ другу. Зачѣмъ? И какой результатъ можетъ имѣть эта встрѣча? О, ничего, кромѣ одной сплошной муки...
Вотъ ужъ поистинѣ:
Что день грядущій намъ готовитъ?..
Я спустился шагомъ въ лощину, миновалъ мостикъ и, галопомъ, взобрался на взлобокъ. Задержавъ лошадь, я оглянулся въ сторону усадьбы Костычовыхъ... Она тонула въ десятиверстной дали -- тамъ, въ этой сплошной массѣ зелени, которая, вмѣстѣ съ рѣкой, тянулась и уползала вдоль по лощинѣ, къ далекому, утопающему въ синевѣ горизонту... И тамъ, гдѣ-то (я не могъ отыскать мѣста), таилась роковая усадьба...
...Отъ лѣса (тамъ точка зрѣнія выше),-- оттуда будетъ виднѣй мнѣ...-- рѣшилъ я -- и поднялъ лошадь вскачь...
Наивная, дѣтская потребность -- увидѣть это роковое мѣсто (она,-- Зина,-- тамъ!),-- потребность эта гнала мою лошадь въ карьеръ... Дорога скоро погнулась въ сторону -- въ поле. Я задержалъ лошадь, свернулъ въ рожь, и -- межами, а гдѣ и цѣликомъ по хлѣбамъ -- добрался до нужнаго мѣста. Это былъ самый уединенный уголокъ лѣса, который замыкалъ собой водораздѣлъ огромной равнины, и былъ самой высокой точкой окрестности. Отсюда открывались многоверстныя дали... Усадьба Костычовыхъ лежала внизу, и мнѣ ужъ не нужно было искать ее: она была видна, какъ на ладони. Я ясно видѣлъ крышу и уголъ дома, даже одно окно, стекло котораго сейчасъ лучилось и отливало на солнцѣ, какъ золото...
Я слѣзъ съ лошади, стреножилъ ее и пустилъ бродить по лѣсу. Усѣвшись на кругломъ, заросшемъ мхомъ и лишаями, старинномъ окопѣ лѣса, я приковался глазами къ усадьбѣ и -- задумался...
И предо мною вдругъ встала и мягко скользнула картина (о, очень недавняя!) нашихъ взаимныхъ отношеній съ этой черноволосой и блѣднолицей дѣвушкой... Что-то стихійное, властное и равно насъ вдругъ захватившее, близко-близко, подвело насъ другъ къ другу... А потомъ, сразу, мы стали чужими, далекими... И я долженъ былъ перестать даже ходить къ нимъ -- къ сестрѣ и брату, которые жили вмѣстѣ. Онъ былъ студентъ-медикъ; она училась въ консерваторіи, и, не знаю я, почему это такъ (это случилось, какъ разъ, послѣ разрыва со мной), бросила вдругъ консерваторію и простилась съ карьерой артистки. Зина пѣла. И этотъ чарующій голосъ сирены (какъ пѣла она!), онъ-то, можетъ быть, и былъ первой причиной сближенія... Не знаю, право. Я знаю и помню только одно,-- то, что я сразу почувствовалъ себя совсѣмъ полоненнымъ и очарованнымъ этой черноволосой и блѣднолицей дѣвушкой... Я силился взять себя въ руки... О, да! Я не могъ итти дальше. Я боялся большей близости. Я былъ слишкомъ выбитъ тогда изъ сѣдла. Я судорожно боролся съ тѣмъ, что таилось во мнѣ, и былъ на шагъ, можетъ быть, отъ того, чтобъ покончить съ собой, такъ какъ ни распутать тенетъ, въ которыхъ запутался я, ни заглушить своей боли, ни поладить и помириться со всѣмъ этимъ я не могъ да и не хотѣлъ даже... Я слишкомъ усталъ тогда -- и всѣми силами души тянулся къ выходу... "разъ это такъ -- вязать свою судьбу съ судьбой милой мнѣ дѣвушкъ т.-е. вести ее мечтать и любить на кладбище, и все это -- за счастье обладать ею,-- сдѣлать этого я не могъ всячески. И, кто знаетъ, не поставь она тогда вопроса ребромъ, можетъ быть, все бы сложилось не такъ, а иначе...
Я задумался...
...Но, такъ ли все это? А потомъ -- съ Плющикъ? она ребромъ вопросовъ не ставила: она молчала... "ли я любилъ эту милую дѣвушку меньше? О, нѣтъ! Не оттого это такъ. Но, можетъ быть, пережитая мною драма съ Зиной слишкомъ сильно нагнела мнѣ на грудь и что-то тамъ доломала? Не зи"ю. ^Возможно. Но только у милыхъ ногъ этихъ дѣвушекъ я, такъ-таки, и не рѣшился искать счастья... Да, да: "хотѣлъ отдаться -- и не могъ".
...Отчего это такъ?
Я прилегъ на травѣ запрокинулъ вверхъ голову и, приковавшись глазами къ небу по которому неподвижно залегли перистыя облака этихъ и -- ждалъ отвѣта...
...Отчего это такъ? Оттого?-- злобно вдругъ отозвалось во мнѣ -- оттого, что ты, весь цѣликомъ, сотканъ изъ противорѣчій; оттого, что ты не сумѣлъ войти въ "рамку картины": ты отсталъ ты не живешь а только безсильно грызешь себя... Гдѣ жъ тебѣ, вѣчно шатающемуся изъ стороны въ сторону, не знающемъ что ты завтра скажешь и сдѣлаетъ -- гтѣ тебѣ предъявлять права на жизнь и беззавѣтно отдаться счастью обладанія любимой женщиной! Онѣ -- не для тебя. Онѣ обопрутся на плечи смѣлыхъ И сильныхъ, тѣхъ, кто умѣетъ и смѣетъ жить... А ты... ты -- "герой безвременья"... Ты убѣжалъ отъ этихъ милыхъ твоему сердцу дѣвушекъ, и все потому, что боялся въ нихъ зрителя... Ты не хотѣлъ брать милостыни изъ рукъ любимой женщины, и гордо предпочелъ -- умереть лучше голоднымъ. И если ты не убѣжалъ и отъ Саши, то потому только, что не боялся наивныхъ, незоркихъ глазъ этого ребенка-женщины, въ объятіяхъ которой ты опять-таки не счастья ищешь, а только возможности, такъ или иначе, выманить на "тарелку съ ягодами" гада, который заползъ въ тебя и сосетъ твою грудь... Вонъ оно, что!
Я усмѣхнулся...
...Все -- такъ. Но, гдѣ же они, эти "сильные и смѣлые", эти "умѣющіе жить"? Я хотѣлъ бы ихъ видѣть! Я, какъ Ѳома, хочу осязать ихъ и даже -- увѣровать... Ужъ не тѣ ли это, которые гордо и самоувѣренно щеголяютъ въ шеломахъ Мамбрена, т.-е. попросту, въ мѣдныхъ тазахъ г. цырульника?.. О, да: эти господа не побоятся, конечно, "зрителя" (они даже ищутъ его) -- и, предъ кѣмъ угодно, могутъ снять свой эффектный шеломъ, т.-е. опять-таки, мѣдный разбитый тазъ, величаво и самоувѣренно обнаживъ свой плоскій черепъ идіота. И вотъ, имъ-то, этимъ господамъ, за ихъ доблесть (глупость, положимъ, огромная сила),-- имъ и высшая премія жизни: любовь и счастье обладанія высокими, стройными дѣвушками...
Взрывъ смѣха порвалъ мою мысль...
Фаланги "сильныхъ и смѣлыxъ", обиженно прикрывая тазами свой заостренные черепа, пришпорили своихъ клячъ -- и скрылись изъ вида...
Мысль моя скользнула въ иное русло, и милая сердцу картина, отъ которой вѣяло и грустью, и счастьемъ, неслышно подкралась ко мнѣ и покрыла меня -- и я, какъ когда-то (давно это было!), опять торопливо взбѣгалъ по ступенямъ каменной лѣстницы -- на квартиру студента Костычова, о чемъ говорила и надпись мѣдной доски, прибитой какъ-разъ надъ звонкомъ...
Пyхленькая, голубоглазая служанка выметала площадку лѣтницы и въ полуоткрытую дверь вырывались звуки рояля...
-- Здравствуйте, Гаша!
-- Здравствуйте, Валентинъ Николаевичъ!
-- Зинаида Аркадьевна одна?-- спросилъ я, зная, что Зина любитъ играть, оставшись одной, чтобъ никто не мѣшалъ ей...
-- Да. Федоръ Аркадьевичъ уѣхали... Пожалуйте! Лампу зажечь вамъ? Темно ужъ...
-- Нѣту нѣтъ! Я буду слушать... Не надо.
Я прошелъ по знакомымъ мнѣ комнатамъ и вошелъ въ угловой кабинету самую просторную комнату уютной но тѣсной квартирки. Это былъ любимый уголокъ Зины. Здѣсь стоялъ и рояль.
Заслышавъ шаги, Зина вздрогнула, оглянулась назадъ,-- и,-- какъ это всегда и бывало,-- продолжала играть...
Она игра четырнадцатую сонату Бетховена.
Я занялъ свое обычное мѣсто, возлѣ дивана -- откуда Зина мнѣ рисовалась въ профиль,-- и затихъ, какъ очарованный... Въ окна вливались столпы луннаго свѣта и ярко освѣщали всю комнату. Одна изъ этихъ полосъ ложилась на клавиши и, серебристою дымкой, окутывала гибкую фигуру дѣвушки. Кружевное бѣлое платье Зины сверкало, какъ сотканное изъ серебра... Я вспомнилъ, что и сонату, которую играла Зина, тоже звали почему-то "Лунной Сонатой". Словомъ, я очутился въ фантастическомъ лунномъ царствѣ, сотканномъ изъ серебристаго свѣта и звуковъ.
Кружевная, ажурная мелодія зарождалась, росла и разсыпалась серебристою пылью. Иногда вдругъ мелодія начинала тоскливо роптать и порываться куда-то,-- и бархатистые, воркующіе басы ласково спорили съ ней и убѣждали, и сдерживали; а она,-- все порывалась куда-то уйти, и опять возвращалась, и снова покорно вплеталась въ красивое кружево звуковъ... Въ одномъ мѣстѣ соната, словно, немножко разсердилась, заторопилась, заспорила -- и мнѣ начинало казаться, что стая бѣлыхъ голубей влетѣла откуда-то въ комнату и затрепетала бѣлыми крыльями надъ окутанной серебристою дымкой играющей дѣвушкой... И снова все успокоилось. И снова -- луна и соната, Бетховенъ и Зина, вкрадчиво, вдумчиво и беззавѣтно-искренно, вязали, красивое, трепетное, тающее кружево звуковъ...
Зина окончила первую часть сонаты -- и перестала играть.
-- А дальше?-- подождалъ и спросилъ я.
-- Нѣтъ. Дальше мнѣ не по силамъ...
Она помолчала.
-- А, знаете?-- вдругъ почему-то сказала она.-- Я нынче была такъ увѣрена, что вы непремѣнно придете...
-- Да?
-- Съ утра еще такъ... И все ждала васъ...
-- Спасибо. Я не былъ у васъ уже...
-- ...три дня,-- подсказала она.
-- Да. И соскучился. А вы знаете: видѣть васъ -- для меня это стало потребностью... Тѣмъ болѣе, что въ послѣднее время мнѣ и вообще не по себѣ, какъ-то... Все ползетъ, какъ говорится, изъ рукъ. Мнѣ кажется, что я утомился городомъ и всѣми, что съ нимъ связано...
-- И мной такъ же?-- тихо спросила Зина.
-- Послѣднюю фразу я предпочелъ бы не слышать, Зинаида Аркадьевна, и потому -- вы позвольте мнѣ на нее не отвѣтить. У васъ мнѣ всегда и лучше, и легче. Вы, вотъ, играли сейчасъ и мнѣ совсѣмъ хорошо стало. Правда, и здѣсь, въ музыкѣ, тѣ же переживаніи наши (подчасъ, и очень мучительныя), но только очищенныя отъ всѣхъ случайностей, частностей и провинціализмомъ нашей сѣренькой, пошлой, мѣщанской жизни. Здѣсь, въ музыкѣ -- все это слишкомъ обще. Просто -- грусть; просто -- порывъ къ счастью; просто -- любовь, мольба, упрекъ, жалоба... то-есть -- полная близость къ факту, внѣ всякихъ осложняющихъ и баластирующихъ его случайныхъ ненужностей... А это -- огромное счастье. И въ этой-то именно близости къ факту, и весь смыслъ науки, и вся тайна искусства. Красота, Истина, Правда, Любовь, Счастье -- все это грани одной и той же, большей или меньшей, близости къ факту...
Зина слушала и раззѣянно брала правой рукой тихіе, мелодичные аккорды... Я пересталъ говорить -- и только слушалъ, смотрѣлъ и впитывалъ въ себя эти насыщенныя свѣтомъ луны впечатлѣніи окружающаго меня фантастическаго мірка, который мелодично нашоптывалъ что-то граціозной, изящной рукой этой дѣвушки въ бѣломъ, сверкающемъ платьѣ, осторожно касавшейся клавишъ рояля....
-- Валентинъ Николаевичъ,-- начала тихо Зина, не переставая касаться рояля.-- Я вотъ, все думаю... о васъ. Скажите: то угнетенное состояніе, на которое вы въ послѣднее время не разъ уже жалуетесь, и ваша утомленность городомъ, о которой вы заговорили со мной въ первый разъ,-- скажите, все это (особенно -- послѣднее) не выливается у васъ въ какое-нибудь опредѣленное рѣшеніе) Или, можетъ быть, вы уже рѣшили предпринять что?..
-- Я, Зинаида Аркадьевна, рѣшилъ уѣхать отсюда.
-- Да?-- еще тише спросила Зина.-- Куда же?
-- Къ себѣ -- въ деревню.
-- И... надолго?
-- Не знаю право...
Разговоръ оборвался.
Я съ грустью смотрѣлъ на эту, залитую свѣтомъ луны и граціозно склонившуюся къ роялю фигуру милой мнѣ дѣвушки -- и въ первый разъ вдругъ почувствовалъ всю боль и всю горечь утраты. Я не могъ съ ней связать своей жизни. Я объ этомъ не разъ уже думалъ... Я бы только напрасно измучилъ ее. Да и наконецъ: то судорожное отвращеніе къ жизни, которое въ послѣднее время все чаще и чаще охватывало меня,-- оно пугало меня... Мое завтра смотрѣло загадкой сфинкса, и я невѣрилъ въ него... И мысль -- опереться на эти милыя, хрупкія плечи, мысль эта казалась мнѣ просто циничной... Порывистая и жадно рвущаяся къ свѣту и счастью, она, эта черноволосая и блѣднолицая дѣвушка, не годилась въ сидѣлки. Ее надо было бы бережно огородить отъ всѣхъ отрицательныхъ и угнетающихъ сторонъ жизни. Ее надо было бы пронести на рукахъ черезъ всѣ эти грязныя лужи. А не тянуть въ лазаретъ къ такому нравственному калѣкѣ, какъ я...
И, въ то же время, одна уже мысль о томъ, что я навсегда потерять ее долженъ, не видѣть, не слышать ее, мысль эта тоской и болью сжимала мнѣ сердце...
-- Валентинъ Николаевичъ,-- заговорила вдругъ Зина.-- Вы, вотъ, сейчасъ говорили, что все, даже и любовь -- одна изъ граней большей или меньшей близости къ факту. Не знаю, можетъ быть, это и такъ. Но, только, надо думать, что не всякая близость къ факту -- огромное счастье, какъ вы говорите. Это можетъ быть и обратно -- огромнымъ несчастьемъ... (Она помолчала). Я, вотъ, хочу говорить о себѣ и о моихъ отношеніяхъ къ вамъ... И, простите, я настолько увѣрена въ вашей способности умѣть понимать, что не боюсь быть съ вами не чопорной. Я... (голосъ Зины порвался). Я зашла въ своихъ отношеніяхъ къ вамъ дальше, чѣмъ это слѣдовало дѣлать... Вы для меня ужъ... не просто хорошо и близко знакомый. И вотъ... оказывается, что я не имѣла основанія заходить далеко такъ... Мы -- просто знакомые, хорошо, близко, но и -- только. Мнѣ тяжело говорить вамъ объ этомъ... Но, простите, я не могла не сказать вамъ...
-- Но, Зина!-- рванулся я къ ней...-- Виноватъ; Зинаида Ар...
-- Что,-- вамъ жалко и это?..
-- Но, Зина! это жестоко... Вы не правы. Я люблю васъ! Но, поймите меня: я не смѣлъ вамъ объ этомъ сказать, потому что я не имѣлъ и неимѣю права любить васъ, то-есть вслухъ говорить вамъ объ этомъ... Повѣрьте, что я настолько не хорошо себя чувствую, что не разъ уже думалъ, не схожу ли съ ума я? А если нѣтъ, то хватитъ ли силы тянуть эту жизнь?..
И я долго и много говорилъ ей обо всемъ, что гнело и давило меня за послѣднее время. Я не искалъ выраженій и, помню, говорилъ, какъ въ горячкѣ... И мнѣ начинало казаться, что я сумѣлъ, наконецъ, убѣдить ее въ томъ, что все, что я въ то время сказалъ ей,-- не фразы..
Опять стало въ комнатѣ тихо. И тотъ же серебристый свѣтъ луны мечтательно заливалъ граціозную фигуру дѣвушки въ бѣломъ; но лунные призраки счастья куда-то ушли уже, вмѣстѣ съ сонатой...
-- Итакъ,-- тихо сказала Зина:-- все это выливается въ одно короткое слово: "прощайте!"... И я бы только просила помочь мнѣ... справиться съ собой, привыкнуть къ этому и пока... и... не ходить къ намъ. Потомъ... не сразу, конечно... (грустно усмѣхнулась она) -- "мы вновь увидимся, какъ старые друзья"...
Я невольно склонился предъ ней и, прижимаясь лицомъ къ ея маленькимъ ножкамъ, покрывалъ поцѣлуями ихъ, и не могъ съ ними сразу разстаться...
Рука Зины ласкала мнѣ волосы...
-- Прощайте, Зина!
-- Прощайте, Абашевъ!
Я вышелъ, шатаясь какъ пьяный, на улицу...
...А что, если...-- остановился я вдругъ:-- вернуться и сразу все кончить? И возможность, и близость этого жгучаго счастья ошеломила меня... А потомъ, упившись ею (о, какъ прекрасна она!), отдаться теченію... А нѣтъ, размозжить себѣ голову пулей... О, нѣтъ! Зачѣмъ ее мучить? Время врачуетъ все. А что касается меня лично, такъ съ вами-то, господинъ Абашевъ, мы покончить успѣемъ! Времени хватитъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-----
Вотъ -- что мнѣ вспомнилось.
Я приподнялся съ травы, прошелся взадъ и впередъ по площадкѣ и опять приковался глазами къ усадьбѣ...
Вечерѣло. Пожаръ заката охватывалъ небо...
На сѣверной сторонѣ неба, далеко, у самаго горизонта, сердитая тучка мигнула молніей. Я подождалъ. Нѣтъ, грома не было слышно: онъ замеръ въ пространствѣ. Онъ сталъ просто зарницей... Онъ уже не страшенъ: онъ,-- просто эффектъ неба. Прогрмѣла гроза и моей жизни. И гроза эта -- Зина. А теперь... (и я невольно вздохнулъ) она -- зарница далекаго неба...
Совсѣмъ уже стало темно, когда я, шагомъ, выбрался изъ лѣса.
Легкіе порывы вѣтра зыбили ржаное поле...
Я въѣхалъ въ высокую рожь. Она обступила меня, доплескивая до конской спины щекочущія, сухія, прохладныя волны... Коростели кричали кругомъ. Съ села доносился разрозненный лай собакъ... И было что-то волнующее въ этомъ...
Въ усадьбѣ Костычовыхъ сверкнулъ огонекъ. Это свѣтилось окно дома. Огонекъ сморгнулъ тѣнь и -- снова проглянулъ. Кто это зазастилъ его?..
И въ груди у меня снова заныло...
Я задержалъ лошадь..
-- Зина!-- неожиданно громко позвалъ я.
Дѣтскія, теплыя слезы застлали глаза мнѣ...
И огонекъ изъ окна ея, словно, откликнулся: онъ ярко вдругъ вспыхнулъ, метнулся лучами... И они добѣжали ко мнѣ и коснулись звѣздъ неба...