Глава XXIII.
Die tragen zu Dir, о Geliebte!
Полдень въ началѣ іюня; небо ясно. Старомодная почтовая карета съ шумомъ и скрипомъ катится по пустынной дорогѣ къ заливу Бэнтри. Теплый лѣтній воздухъ наполненъ ароматомъ густо-растущей жимолости или запахомъ торфянаго дыма, поднимающагося изъ трубъ ближайшихъ избъ. Есть на что залюбоваться проѣзжему. Вода, застоявшаяся по бокамъ дороги, густо порасла голубыми незабудками. Болота переливаютъ всевозможными цвѣтами, а грубыя каменныя стѣны, окружающія жалкія фермы или сады, покрыты золотистымъ терномъ. Даже отдаленные, безплодные холмы, гдѣ скудная трава едва пробивается на голыхъ скалахъ, и тѣ пестрѣютъ различными оттѣнками и приковали бы взоръ художника. Чудный день; воздухъ ясенъ, и солнце свѣтитъ такъ ярко, что тѣни подъ живыми изгородями или крутымы выступами холмовъ кажутся совершенно черными, но это не тотъ густой мракъ, который придала бы картинѣ кисть художника, а прозрачный, лучезарный, глубокій, ясно обнаруживающій все, что въ немъ скрывается, и прерываемый остроконечными листьями ириса, густая зелень которыхъ сверкаетъ на солнцѣ.
Одинокій проѣзжій, сидящій въ дилижансѣ, смотритъ на всѣ эти предметы съ какимъ-то механическимъ вниманіемъ, точно онъ принуждаетъ себя ихъ разглядывать. Можно думать, что онъ только что вырвался изъ Долины смерти и за нимъ все еще стелется страшная черная туча, на которую онъ не смѣетъ оглянуться. Онъ занятъ или, вѣрнѣе, хочетъ заняться окружающею картиною, но въ то время, какъ онъ старается созерцать предметы безпристрастнымъ взоромъ художника, изучать обширныя болота, жалкія лачуги и унылые холмы съ точки зрѣнія колорита, онъ, въ сущности, слышитъ въ каждомъ звукѣ, замѣчаетъ въ каждой подробности только горе человѣческое и всю трагедію жизни.
Первый видъ обширнаго залива Бэнтри заставилъ сердце путешественника болѣзненно забиться. Картины и мечты, еще такъ недавно наполнявшія его душу, снова воскресли передъ нимъ. Но только на минуту. Съ страшнымъ усиліемъ отстранилъ онъ ихъ и ни за что не признался бы даже самому себѣ. Какъ болѣзненно замерло его сердце. Онъ старается увѣрить себя, что изучаетъ ландшафтъ совершенно въ духѣ Джона Росса.
Посмотрите на необъятное пространство моря, длинными зубцами взрѣзавшагося въ зеленѣющій берегъ. Воздухъ покоенъ; лѣтнее небо такъ безмятежно, что голубой цвѣтъ воды кажется густою массою, окаймляющею лѣсистые острова и утесы. Далекіе холмы террассами спускаются къ безмолвному Атлантическому океану и кажутся необитаемыми и пустынными. Грустная картина, несмотря на всю прелесть дня! Но, если хочешь удалиться отъ міра, созерцать тайны природы, искать забвенія и тишины, то нигдѣ измученная душа не найдетъ, конечно, такого покоя, какъ среди этихъ далекихъ береговъ, безмолвныхъ холмовъ и ущелій!
Въ Гленгарифѣ путешественнику пришлось, однако, натолкнуться на незнакомыхъ людей. Въ хорошенькой гостинницѣ, совершенно затерянной среди деревьевъ, цвѣтовъ и кустарниковъ, онъ засталъ нѣсколькихъ туристовъ, которые сидѣли въ саду за столиками, пили чай, играли въ шахматы, курили и весело болтали. Они съ любопытствомъ оглядѣли, конечно, вновь прибывшаго, но что за бѣда? Черезъ минуту онъ скрылся уже въ домѣ и спрашивалъ хозяйку, нѣтъ ли свободной комнаты на одну ночь?
-- Вы -- мистеръ Фицджеральдъ, по всему вѣроятію?
-- Да,-- съ удивленіемъ отвѣчалъ путешественникъ.
-- Для васъ оставлена уже комната.
-- Поспѣю ли я завтра къ почтовой каретѣ?-- спросилъ Фицджеральдъ, глубоко тронутый этимъ новымъ доказательствомъ заботливости мистриссъ Четвиндъ.
-- Въ этомъ нѣтъ никакой нужды, сэръ,-- отвѣчала хозяйка.-- За вами пріѣдетъ въ половинѣ десятаго карета изъ Boat of Harry. Мистеръ Макъ-Джи уже всѣмъ распорядился. Онъ очень жалѣетъ, что не можетъ встрѣтить васъ тамъ, но у него сегодня важное дѣло въ Бенмэрѣ.
Въ эту минуту слуга подалъ Фицджеральду книгу для путешественниковъ. Онъ машинально взялъ перо, вписалъ свое кмя, потомъ началъ безцѣльно просматривать имена другихъ проѣзжихъ, но внезапно какъ будто очнулся, быстро захлопнулъ книгу и отвернулся отъ нея, точно боясь, что кто-нибудь за нимъ подсматриваетъ. Потомъ онъ пошелъ въ заперся въ ней, сѣлъ къ открытому окну и пробылъ такъ до обѣда, любуясь прекрасной зеленью, прислушиваясь къ пѣнію птицъ и стараясь не думать ни о чемъ. Онъ боялся даже вспомнить страшное подозрѣніе, которое заставило его такъ поспѣшно бросить отъ себя книгу. Что за тяжесть давила его грудь! Онъ отлично зналъ, что, рано или поздно, но онъ не уѣдетъ изъ дому не перелистовавъ этихъ роковыхъ страницъ.
За обѣдомъ Фицджеральдъ сидѣлъ рядомъ съ весьма бойкимъ старичкомъ въ коричневомъ парикѣ и съ лицомъ блѣднымъ и высохшимъ. Его веселая болтовня, если не отличалась большою мудростью или глубиною, помогала коротать время. Онъ сообщилъ молодому человѣку много свѣдѣній объ окрестныхъ жителяхъ.
-- Въ чемъ состоитъ, по вашему, высшая форма человѣческаго благополучія?-- внезапно спросилъ старичекъ.
-- Въ возможности убивать утокъ направо и налѣво,-- отвѣчалъ мистеръ Вилли, чтобы только сказать что-нибудь.
-- О, нѣтъ! Это наслажденіе сильное, а сильныя наслажденія всегда ведутъ къ разочарованію. Счастье заключается въ спокойствіи и довольствіи и возможно только тогда, когда мы уже пережили бурныя страсти молодости. Отъ чего зависитъ счастіе? Большею частью отъ хорошаго сна. Съ своей стороны, я намѣренъ жить до девяноста лѣтъ.
-- Отъ души желаю вамъ этого.
-- Думаю, что доживу. Нѣтъ причинъ не дожить,-- отвѣчалъ веселый старичекъ.-- Я берегу свое счастье и здоровье заразъ, да это, впрочемъ, одно и то же. Единственное возбужденіе, которое я себѣ дозволяю въ теченіе всего дня, единственная вещь, нѣсколько выходящая у меня изъ общаго уровня,-- это обѣденная пора. Въ ваши лѣта я дѣлалъ то, что и всѣ мои сверстники, то-есть, не бывъ пьяницей, пилъ, все-таки, слишкомъ много. Содовую воду съ водкой по утру, бутылку клярета за завтракомъ, иногда еще рюмку мадеры до обѣда и установленное количество вина за столомъ. Что же оказывалось? Вся прелесть новизны исчезла, вино не возбуждало меня болѣе. Моя нервная система слишкомъ освоилась съ этими правильными возліяніями. Теперь же я не позволяю себѣ до обѣда ничего, кромѣ чая или содовой воды; за то выпиваю за столомъ извѣстную порцію шампанскаго. Мои нервы наслаждаются этимъ непривычнымъ стимуломъ, и я становлюсь даже разговорчивымъ не такъ ли?
-- Но относительно хорошаго сна -- вы не сказали мнѣ еще, какимъ путемъ добываете вы его?-- спросилъ Фицджеральдъ.
-- Извольте, я готовъ возвѣстить это хоть съ высоты колокольни,-- серьезно отвѣчалъ старикъ.-- Необходимо имѣть занятіе для всѣхъ свободныхъ минутъ, такое занятіе, которое настолько приковывало бы мысли, чтобъ вы, могли провести цѣлый дождливый день безъ скуки; что-нибудь такое, что забавляло бы вашъ умъ -- вечеромъ, въ послѣдній часъ передъ сномъ, не оставляя, однако, у васъ въ головѣ никакихъ неразрѣшенныхъ вопросовъ. Вотъ я и читаю для этого на ночь Британскую энцтклопед ію. Не послѣднее изданіе, куда могли бы закрасться какія-нибудь новѣйшія умозрѣнія, а изданіе 1812 года, въ сорока полутомахъ. Пока я читаю, я совершенно заинтересованъ Абруццами, Абиссиніею, Аквилеею и такъ далѣе, однако, не настолько, чтобы это могло помѣшать мнѣ уснуть, а, добравшись до конца двадцать четвертаго тома, могу начать все съизнова, не сохранивъ въ памяти не единаго факта. Одну только роскошь позволяю я себѣ, надо сознаться, именно употребленіе небольшаго числа іероглифовъ, которые я ставлю на поляхъ по мѣрѣ чтенія. Когда я снова встрѣчаюсь съ ними впослѣдствіи, я невольно говорю себѣ: "Вотъ это я читалъ въ послѣдній разъ въ Боскестлѣ, въ гостинницѣ мистриссъ Смитъ; какая сильная буря была тогда!" или что-нибудь другое въ этомъ родѣ.
-- Вы проводите, должно быть, большую часть вашей жизни въ гостинницахъ?-- замѣтилъ Фицджеральдъ.
-- Всю мою жизнь, милый мой, всю жизнь,-- живо отвѣчалъ старикъ.-- Съ какой стати сталъ бы я возиться съ хозяйствомъ? Я предоставляю это людямъ, гораздо болѣе опытнымъ. Могъ ли бы я быть спокоенъ и доволенъ, еслибъ бранился цѣлый день съ прислугой или мучился мыслью, не дымятъ ли мои трубы? Что мнѣ за охота хлопотать, напримѣръ, изъ-за стола? Если мнѣ не нравится столъ, моя спальня или направленіе вѣтра въ одномъ мѣстѣ, я переѣзжаю въ другое. Этого я не могъ бы сдѣлать, еслибъ былъ обремененъ собственнымъ домомъ и прислугою. Живу я сообразно съ временемъ года и нахожусь то на островѣ Уайтѣ, то въ западной Шотландіи. Англія, Шотландія и Ирландія -- вотъ мой домъ; у меня громадный штатъ прислуги, и я имъ вполнѣ доволенъ. Ну, а вы какъ? Въ ваши годы не путешествуютъ для одного только удовольствія. Позвольте узнать, какая у васъ профессія?
-- Въ настоящее время никакой не имѣю,-- задумчиво отвѣчалъ Фицджеральдъ.-- Я помышляю о томъ, не отправиться ли мнѣ въ Америку.
-- А?-- сказалъ сосѣдъ, съ любопытствомъ оглядывая его.-- Развѣ вы не знаете изреченія: "Америка -- здѣсь или нигдѣ"?
-- Это изъ Вильгельма Мейстера,-- замѣтилъ Фицджеральдъ.-- Признаюсь, я никогда не могъ понять его. Полагаю, однако, что въ этомъ изреченіи есть какое-нибудь остроуміе. Дѣло въ томъ, что правительство не дастъ мнѣ здѣсь ста шестидесяти акровъ земли по пяти шиллинговъ за акръ.
-- Значитъ, вы хотите сдѣлаться фермеромъ? Извините, пожалуйста, но я отнюдь не думалъ бы, чтобы это занятіе для васъ годилось. Вы говорили о Вильгельмѣ Мейстерѣ,-- продолжалъ пожилой господинъ все съ тою же вѣжливостью,-- что думаете вы о Вертерѣ? Онъ былъ любимцемъ молодежи въ дни моей юности.
-- Его я люблю еще меньше,-- откровенно признался Фицджеральдъ (взглядъ его по временамъ блуждалъ, точно онъ видѣлъ передъ собою совсѣмъ иные, далекіе предметы).-- Я не охотникъ до тепличныхъ чувствъ, не думаю, чтобы можно было любить женщину равнодушную, холодную, всю поглощенную хозяйственными дрязгами. Еслибъ она хоть когда-нибудь любила Вертера, дѣло было бы другое. Я понимаю, что человѣкъ можетъ оставаться всю свою жизнь вѣрнымъ женщинѣ, которая его любила и которую онъ потомъ потерялъ, т.-е. если они умерла, конечно,-- прибавилъ онъ поспѣшно.-- Тогда память о ней останется ему дорога на всю жизнь. Такого человѣка я не жалѣю, а считаю счастливцемъ.
-- Какъ?-- спросилъ старый джентльменъ,-- счастливцемъ потому, что онъ лишился любимой дѣвушки?
-- Да, прежде чѣмъ уличилъ ее въ невѣрности,-- отвѣчалъ Фицджеральдъ совершенно просто.-- Тогда ничто уже не въ состояніи ниспровергнуть его кумира. Женщина эта навсегда останется въ его глазахъ красивою и преданною, выше всикихъ подозрѣній. А разъ она была неизмѣнно добра, вѣрна и правдива, онъ легче повѣрить, что и другія женщины такія же. Это весьма важно, т.-е. я хочу сказать, чтобъ она умерла во время, прежде чѣмъ успѣла уронить себя въ его глазахъ и показать ему, какъ лживы бываютъ люди.
-- Знаете ли, мой юный другъ, что это весьма странная теорія для человѣка вашихъ лѣтъ,-- замѣтилъ сосѣдъ, изумленно глядя на него.
Кровь бросилась въ лицо Фицджеральда. Онъ говорилъ самъ, съ собою.
-- О!-- началъ онъ поспѣшно,-- есть, конечно, доля правды въ томъ, что вы сказали объ Америкѣ. Нѣтъ сомнѣнія, что для этого требуется извѣстный капиталъ. Но земля тамъ хорошая, податей, кажется, сначала не берутъ...
-- Но есть ли у васъ хоть какой-нибудь практическій опытъ, позвольте спросить?
Фицджеральдъ такъ обрадовался возможности удалиться отъ жгучаго предмета, на который неожиданно наткнулся, что сообщилъ своему собесѣднику весьма подробныя свѣдѣнія о своей судьбѣ, объ усиліяхъ пробить себѣ путь въ литературномъ мірѣ Лондона и т. д. Онъ не назвалъ ни одного имени, а упомянулъ только названіе нѣкоторыхъ газетъ.
-- Все, что вы мнѣ сообщили, очень интересно для меня, и вотъ по какой причинѣ,-- сказалъ сосѣдъ.-- Позвольте спросить, случалось ли вамъ встрѣчаться съ мистеромъ Ноэлемъ?
Мистеръ Ноэль былъ редакторомъ одной крупной ежедневной газеты и имя его пользовалось значительной извѣстностью.
-- Нѣтъ, не случалось,-- отвѣчалъ Фицджеральдъ.
-- Быть можетъ, вы и не обращались къ нему?
-- Нѣтъ, я не имѣлъ случая представиться ему.
-- Въ самомъ дѣлѣ? Ну, вотъ видите ли, я одинъ изъ собственниковъ его газеты и съ удовольствіемъ дамъ вамъ рекомендательное письмо къ мистеру Ноэлю.
Понятно, что Фицджеральдъ поблагодарилъ сосѣда за любезное предложеніе, но не торопился, однако, воспользоваться имъ. Жизнь дала ему уже нѣсколько хорошихъ уроковъ и воображеніе его поулеглось. Прошло то время, когда случайнаго разговора въ ирландской гостинницѣ было достаточно, чтобы пробудить въ немъ мечты о славѣ и извѣстности. Да и какая польза могла произойти изъ этой рекомендаціи? Даже еслибъ ему удалось писать въ газету, что-жь изъ этого? Кому это нужно? Денегъ у него теперь достаточно; время борьбы миновало: ему вовсе не хочется, чтобы его голосъ раздавался среди нестройнаго лондонскаго шума.
Тѣмъ не менѣе, онъ былъ очень благодаренъ своему старому сосѣду за развлеченіе, доставленное его бесѣдою, такъ какъ тотчасъ же по окончаніи обѣда имъ снова овладѣлъ прежній страхъ. Онъ торопливо прошелъ мимо столика, гдѣ лежала книга для путешественниковъ, на минуту остановился, почти рѣшаясь перелистать ее и избавить себя, такимъ образомъ, отъ нестерпимой тревоги, однако, преодолѣлъ свои колебанія и не далъ себѣ на этотъ разъ воли. Что прошло -- то прошло. Черная туча осталась позади. Ему надо думать о настоящемъ. Неужели здѣсь, въ этотъ прелестный вечеръ, посреди мирной красоты Гленгарифа онъ не найдетъ, чѣмъ заняться? Надо дѣлать то, что дѣлаютъ всѣ. Только, какъ бы поскорѣе уйти отъ нихъ...
Онъ сѣлъ въ лодку, приказалъ гребцу ѣхать, куда онъ хочетъ, и радъ былъ, когда они отчалили отъ берега. Потому ли, что тишина была такая глубокая, только по временамъ отрывки знакомыхъ мелодій какъ бы доносились до него изъ бездны прошлаго, напоминая о другихъ, незабвенныхъ ночахъ и сценахъ. Но, вѣдь, передъ нимъ не Айнишинъ, а Гленгарифъ. Что за чудный заливъ, что за лѣсистые холмы, таинственные острова! Далеко гдѣ-то на небѣ еще виднѣлся желтоватый свѣтъ зари; здѣсь же, у береговъ, все блѣдно, холодно и ясно. Близъ острововъ вода совершенно черная, но сіяніе неба отражается на мелкой ряби и окрашиваетъ ее золотистыми переливами. Вотъ высоко всплеснула громадная рыба; молодыя цапли крякаютъ, принимаясь гдѣ-то высоко на деревѣ за свою вечернюю трапезу: у подножья скалъ, подъ нависшимъ кустарникомъ, виднѣется по временамъ мокрая, сѣрая спина выдры и снова исчезаетъ въ глубинѣ. Лодка медленно двигается къ открытому морю; темнота сгущается; слабый сѣдой туманъ подымается у подножья холмовъ, но сумерки еще такъ ясны, что можно разобрать снасти яхты, стоящей вдали на якорѣ, точно фантастическій образъ посреди темнаго, безбрежнаго моря. Наконецъ, лодка тихо поворачиваетъ къ берегу, скользя по поверхности мелкой воды; недалеко отъ пристани легкій вѣтерокъ обдаетъ Фицджеральда ароматомъ розъ. Чудный вечеръ! Звѣзды показываются одна за другою; серебристый серпъ луны вырѣзывается на южномъ краѣ небосклона: волны тихо и немолчно лепечутъ, разбиваясь о берегъ.
Вдругъ что-то больно кольнуло сердце Фицджеральда. Онъ стоитъ одинъ у благоухающей изгороди (почти всѣ жители гостинницы вошли уже въ домъ) и мечтательно прислушивается къ глухому шепоту моря. Что это за звуки? Два человѣка идутъ по дорогѣ, едва видимые въ усиливающемся мракѣ, и тихо напѣваютъ дуэтъ Мендельсона. Развѣ онъ никогда не слыхалъ прежде этой музыки или не понималъ всей ея нѣжности, страстности и тоски? Внезапно подъ вліяніемъ грустнаго напѣва имъ овладѣлъ точно какое-то безуміе. Ему показалось, что стоитъ только бросить все, поѣхать въ Коркъ, подняться на вершину холма, войти въ знакомый маленькій домъ, и онъ увидитъ, что страшный кошмаръ послѣднихъ недѣль былъ простымъ сномъ. Нѣтъ, Китти не можетъ быть измѣнницей; она не забыла его; ему легко въ этомъ убѣдиться. Надо только какъ можно скорѣе повидаться съ нею!
Пѣніе смолкло; видѣнія исчезли. Онъ стоитъ одинъ посреди ночнаго мрака и тишины. Медленно вернулся онъ въ ярко освѣщенную гостинницу и въ сѣняхъ наткнулся на старика, съ которымъ бесѣдовалъ за столомъ.
-- А, это вы? Я уже удивлялся, куда это вы пропали. Вотъ письмо къ мистеру Ноэлю.
-- Очень благодаренъ.
-- Вы увидите, что онъ прекрасный человѣкъ; къ тому же, я не часто обременяю его просьбами.
-- Мнѣ кажется, что вы дѣлаете слишкомъ много для чужаго человѣка,-- откровенно сказалъ Фицджеральдъ.-- Я нѣсколько знаю газетные порядки. Что, если я вдругъ до смерти надоѣмъ бѣдному мистеру Ноэлю?
-- Ну, этого я не боюсь,-- добродушно отвѣчалъ сосѣдъ.-- Что-то въ нашемъ разговорѣ за столомъ показало мнѣ, что у васъ на молодыхъ плечахъ голова старика. Вы увидите,-- прибавилъ онъ, понижая голосъ и говоря конфиденціально,-- что я писалъ мистеру Ноэлю только какъ другъ. Наша газета имѣетъ нѣсколько собственниковъ, и мы порѣшили никогда не вмѣшиваться въ редакціонныя дѣла, кромѣ развѣ важныхъ случаевъ.
-- Надѣюсь,-- смѣясь, сказалъ Фицджеральдъ,-- что распредѣленіе дивиденда принадлежитъ къ числу этихъ случаевъ?
-- Дѣла наши идутъ отлично,-- отвѣчалъ старикъ,-- и понятно, что мы не желаемъ вмѣшиваться въ предпріятіе, которое даетъ намъ такой хорошій доходъ. Словомъ, въ письмѣ моемъ я вовсе не рекомендую васъ Ноэлю, какъ сотрудника, а просто сообщаю, что мнѣ удалось познакомиться съ вами за табль д'отомъ и что вы смекаете кое-что въ литературномъ дѣлѣ. Вотъ и все. Понимаете?
-- О, вполнѣ! Очень вамъ обязанъ.
-- Несмотря на то, что я самъ уже порядочная развалина,-- шутливо продолжалъ старикъ,-- я, все-таки, вѣрю въ пользу прилива новой крови въ организмъ; то же дѣлаетъ и мистеръ Ноэль. "Новыхъ силъ нужно для газеты",-- говорю я ему.-- "Да, если можно ихъ достать",-- отвѣчаетъ онъ. Ну, мнѣ, однако, пора погрузиться въ чтеніе энциклопедіи. Не помню хорошенько, на чемъ я остановился? О, да, на Лондонѣ, и именно на описаніи большаго пожара. Очень интересно, увѣряю васъ. Но,-- прибавилъ онъ выразительно,-- не черезь-чуръ интересно, не настолько, чтобы помѣшать мнѣ заснуть.
-- Покойной ночи въ такомъ случаѣ,-- отвѣчалъ Фицджеральдъ.
-- Я еще не лягу, въ особенности если вы придете въ гостинную. Конечно, придете; тамъ нѣсколько премиленькихъ барышень. Моя книга тутъ же, а ихъ болтовня или пѣніе мнѣ не мѣшаютъ. Напротивъ, очень пріятно оторваться отъ размышленій о древнихъ Ѳивахъ или войнахъ Александра и увидать передъ собою пухленькія щечки и хорошенькіе глазки. Я всегда нарочно оставляю книгу въ гостинной, хотя раза два эти бѣдовыя барышни прятали ее отъ меня, такъ, изъ шалости.
Онъ ушелъ, оставивъ Фицджеральда въ сѣняхъ.
-- У васъ, кажется, много посѣтителей,-- обратился молодой человѣкъ къ хозяйкѣ,-- въ особенности по этому времени года?
-- О, да. Публика очень любитъ нашу гостинницу. Многіе спѣшатъ въ Килларнэй, пока тамъ все еще въ цвѣту.
Онъ перелистывалъ книгу для путешественниковъ. Лицо и манеры его казались спокойными; сердце же билось отъ безмѣрнаго страха.
-- Красивое мѣсто Boat of Harry?
-- Да, говорятъ. Сама я тамъ никогда не была.
Онъ не слыхалъ ея отвѣта. Случайно наткнулся онъ на три имени; два изъ нихъ были соединены скобками и всѣ три написаны одной рукою:
Миссъ Ромайнъ, Миссъ Пэшьенсъ, изъ Корка.
Э. Л. Коббсъ, изъ Ливерпуля.
Онъ поспѣшно захлопнулъ книгу, не оборачиваясь, чтобъ хозяйка не видала его помертвѣлаго лица. Потомъ ушелъ въ гостинную, забился въ уголъ и стиснулъ руками газету, держа ее высоко передъ собою; буквы казались ему огненными. Что это какъ душно? Должно быть, ночь тепла. Кто-то засмѣялся; что за странный звукъ! Раздался аккордъ; водворилась тишина, и одна изъ барышень, о которыхъ говорилъ старикъ, начала нѣтъ. О ужасъ! любимую пѣсню Китти. Стистнутыя руки Фицднеральда дрожали; мученія его были невообразимы. Но онъ продолжалъ упорно читать, устремляя блуждающіе глаза на слова, лишенныя для него всякаго смысла. Когда кончилась музыка, онъ, шатаясь, вышелъ, тщательно отворачивая отъ всѣхъ лицо, и нашелъ, наконецъ, тишину, прохладу и время одуматься въ своей маленькой комнатѣ наверху.
Но и тамъ странныя мысли продолжаютъ волновать его. Зачѣмъ. сидя у окна, глядитъ онъ такъ пристально на зеркало? Вѣдь, оно можетъ отражать разныя лица, не сохраняя на себѣ никакого отпечатка. Что за праздныя фантазіи! Онъ взялъ книгу и снова принялся читать; но читалось плохо. Окно все еще было отворено; свѣжій ночной воздухъ врывался въ него, но Фицджеральду было душно. Онъ какъ будто чувствовалъ, что Китти жила именно здѣсь, въ этой комнатѣ; въ корридорѣ за дверью цѣловалась она съ женихомъ, а потомъ возвращалась сюда и глядѣла въ зеркало, желая убѣдиться, такъ ли обворожительно лгали сегодня ея глаза, какъ прежде. Этими же глазами искала она и его въ Коркѣ, когда, улыбаясь и запыхавшись, прибѣжала на станцію, чтобы проводить его, безъ сомнѣнія, довольная, что онъ уѣзжаетъ и не будетъ болѣе безпокоить ее. Она отняла у него свою любовь, за то дала ему корзинку съ салатомъ, нарѣзаннымъ собственными руками. Ну, не добрая ли она. не великодушная ли? Сколько въ ней женской внимательности, ласки и заботливости! Онъ все еще видитъ, какъ она улыбалась ему и махала платкомъ, пока поѣздъ медленно удалялся отъ станціи. Она рада была, конечно, что такъ дешево отдѣлалась отъ него, что глаза ея встрѣчались съ его глазами, а онъ не умѣлъ глубоко заглянуть въ нихъ и прочесть все ихъ вѣроломство.
Воздухъ кажется ему зараженнымъ; онъ не въ силахъ долѣе оставаться въ комнатѣ. Не на этотъ ли самый подоконникъ опиралась она, любуясь прекраснымъ утромъ? О, глаза ея премиленькіе! Всякій прохожій залюбуется такимъ хорошенькимъ лицомъ. Почемъ поцѣлуи, красавица? Говорятъ, они теперь продажные! Высока ли на нихъ цѣна? Откуда звать покупателя, изъ Ливерпуля или изъ Манчестера? Ну, а какъ сердца? Скоро ли продаются они въ настоящее время? Теперь, вѣдь, этотъ товаръ дешевъ!...
Онъ бросилъ книгу. Не много прочелъ онъ.
Но зачѣмъ все это презрѣніе? Вѣдь, Китти, по крайней мѣрѣ, въ Айнишинѣ, дѣлала все, что могла, чтобъ любить его. Бѣдная Китти! Ея маленькое, слишкомъ нѣжное сердце ошиблось. Она хотѣла быть предана и вѣрна ему, но ея сердечко продолжало трепетать, и что-жь дѣлать, если отъ этого разбита чужая жизнь?
Нѣтъ, онъ больше не останется въ этой комнатѣ. Въ ней все ему гадко; онъ задыхается. Спустившись по лѣстницѣ, онъ вышелъ въ ночной мракъ.
Съ юга дулъ легкій вѣтеръ; вѣтки деревьевъ дрожали и шумѣли; на берегу стоялъ гулъ. Мать-земля прислушивалась къ стону своего сына -- океана. Только далеко на небѣ, посреди свѣтящихся, тихихъ звѣздъ все спокойно. Но увы! попасть туда можно не иначе, какъ черезъ темную могилу.