ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ.
ГЛАВА I.
На слѣдующее утро, на имперіалѣ "Кембриджскаго Телеграфа" сидѣлъ путникъ, который, вѣроятно, далъ прочимъ пассажирамъ высокое понятіе о своихъ познаніяхъ въ мертвыхъ языкахъ, ибо онъ не произнесъ ни одного склада изъ живаго языка съ той минуты, когда поднялся на высоту, и до той, когда опять спустился на землю. "Сонъ -- говоритъ простодушный Санхо -- закрываетъ человѣка лучше плаща". Мнѣ стыдно за тебя, мой добрый Санхо! Ты -- жалкій плагіарій; Тибуллъ сказалъ почти тоже самое до тебя:
Te somnus fusco velavit amietu.
Но будто молчаніе не тотъ же плащь, что сонъ? Развѣ не закрываетъ оно человѣка тою же темной и непроницаемой складкой? Молчаніе -- какой міръ заключаетъ оно! Сколько дѣльныхъ предположеній, сколько блестящихъ надеждъ и темныхъ опасеній, какое честолюбіе или какое отчаяніе! Случалось-ли вамъ, увидавъ человѣка, нѣсколько часовъ сряду сидящаго въ обществѣ нѣмымъ, не почувствовать безпокойнаго любопытства и желанія пробить стѣну, которую воздвигаетъ онъ между собою и другими? Не занимаетъ ли онъ васъ гораздо болѣе, нежели краснорѣчивый ораторъ и остроумный любезникъ, чьи стрѣлы тщетно ударяются о мрачную броню молчальника! О безмолвіе, братъ ночи и Эреба, какъ, полоса на полосу, тѣнь на тѣнь, мракъ на мракъ, ты ложишься отъ ада до неба надъ твоими избранными пріютами, сердцемъ человѣка и могилою!
Такъ, закутавшись въ широкій плащь и въ молчаніе, совершилъ я мое путешествіе. На вечеръ втораго дня я достигъ стараго кирпичнаго дома. Какъ грустно раздался въ моихъ ушахъ звонокъ! какъ страненъ и зловѣщъ моему нетерпѣнію показался свѣтъ, дрожавшій около оконъ залы! какъ билось мое сердце, когда я вглядывался въ лицо слуги, отворявшаго мнѣ дверь!
-- Всѣ здоровы?-- спросилъ я.
-- Всѣ, сэръ,-- отвѣчалъ слуга весело.-- Мистеръ Скилль у мистера Какстона, но, впрочемъ, кажется, нѣтъ ничего такого....
На порогѣ явилась матушка, и я уже былъ въ ея объятіяхъ.
-- Систи, Систи, мой милый! мы разорены, можетъ-быть, и все я виновата, я....
-- Вы? Пойдемте въ эту комнату, чтобъ насъ не слышали; вы?
-- Да, да! Если бъ не было у меня брата, если бъ я не увлеклась, а напротивъ, какъ должна была, уговорила бѣднаго Остина не....
-- Добрая матушка, вы обвиняете себя въ томъ, что, по моему, только несчастіе дяди, даже не его вина! (Тутъ я прилгнулъ). Нѣтъ, вы сложите вину на настоящія плечи, на покойныя плечи ужаснаго предка, Вилліама Какстонъ, типографщика; я, хоть и не знаю подробностей того, что случилось, готовъ биться объ закладъ, что все это въ связи съ проклятымъ изобрѣтеніемъ книгопечатанія. Пойдемте. Батюшка здоровъ, не правда ли?
-- Слава Богу.
-- И вы то же, и я, и Роландъ, и маленькая Бланшь! Вы правы, что благодарите Бога: ваши настоящія сокровища невредимы. Садитесь же и разскажите имъ.
-- Ничего не умѣю разсказать и ничего не понимаю, кромѣ того, что онъ, мой братъ, запуталъ Остина въ.... въ....
Послѣдовали слезы.
Я утѣшалъ, бранилъ, смѣялся, проповѣдывалъ и умолялъ въ одно и то же время. Потомъ тихо приподнявъ матушку, вошелъ въ кабинетъ отца.
У стола сидѣлъ Скилль съ перомъ въ рукѣ; возлѣ него былъ стаканъ съ его любимымъ пуншемъ. Отецъ стоялъ у камина, слегка блѣдный, но съ рѣшительнымъ выраженіемъ на лицѣ, несвойственнымъ его задумчивой и кроткой натурѣ. Онъ поднялъ глаза, когда отворилась дверь, и взглянувъ на мать, приложилъ палецъ къ губамъ и сказалъ весело:
-- Тутъ еще нѣтъ бѣды. Не вѣрь ей: женщины всегда преувеличиваютъ и обращаютъ въ дѣйствительность свои видѣнія: это недостатокъ ихъ живаго воображенія, какъ доказалъ это очень ясно Віерусъ при объясненіи разныхъ знаковъ на тѣлѣ, которыми награждаютъ онѣ невинныхъ дѣтей, прежде даже ихъ рожденія. Любезный другъ -- прибавилъ отецъ, послѣ того какъ я поцѣловалъ его и улыбнулся ему -- спасибо тебѣ за эту улыбку. Богъ да благословитъ тебя.
Онъ пожалъ мнѣ руку и на минуту отвернулся.
-- Большое еще утѣшеніе -- продолжалъ отецъ,-- если, когда случится несчастіе, знаешь, что нельзя было отвратить его. Скилль открылъ, что у меня нѣтъ шишки предусмотрительности; стало быть, говоря кранеологически, еслибъ я избѣжалъ одной ошибки, я бы ударился головой объ другую голову.
-- Человѣкъ съ вашимъ организмомъ рожденъ для того, чтобъ остаться въ дуракахъ,-- сказалъ Скилль въ видѣ утѣшенія.
-- Слышишь, Китти? а ты еще имѣешь духъ сердиться на Джака, бѣдное созданіе, одаренное шишкой, которая способна обмануть весь Лондонскій банкъ? Рано или поздно, она запутаетъ человѣка въ свои невидимыя сѣти, не такъ ли, Скилль? Заколотитъ его въ неизбѣжной кельѣ мозга. Тамъ его ждетъ его участь.
-- Совершенно справедливо,-- замѣтилъ Скилль.-- Какой бы вышелъ изъ васъ удивительный френологъ!
-- Ступай же, душа моя,-- сказалъ отецъ,-- и не вини никого, кромѣ этого жалкаго мѣста моего черепа, гдѣ предусмотрительности нѣтъ! Вели дать ужинать Систи; Скилль говоритъ, что у него удивительно развиты математическіе органы, а намъ нужна его помощь. У насъ тутъ тьма дѣла съ цифрами, Пизистратъ.
Матушка взглянула грустно, и, покорно повинуясь, вышла изъ двери, не вымолвивъ ни слова. Но на порогѣ она обернулась и сдѣлала мнѣ знакъ, чтобъ я слѣдовалъ за ней.
Я сказалъ нѣсколько словъ на ухо отцу и вышелъ. Матушка стояла въ сѣняхъ, и при свѣтѣ лампы я видѣлъ, что она утерла свои слезы, и ея лицо, хотя еще невеселое, было болѣе спокойно.
-- Систи,-- сказала она голосомъ, которому силилась придать твердость,-- Систи, обѣщай мнѣ разсказать мнѣ все, что-бы тутъ ни было. Они отъ меня скрываютъ, въ этомъ самое страшное для меня наказаніе, когда я не знаю всего, отъ чего онъ.... отъ чего Остинъ страдаетъ; мнѣ кажется, что я потеряла его привязанность. Систи, дитя мое, не бойся. Я буду счастлива, чтобы ни случилось съ нами, лишь бы мнѣ отдали назадъ мое право. Мое право, Систи, утѣшать, дѣлить и счастіе и несчастіе: понимаешь?
-- Да, да, матушка! съ вашимъ здравымъ смысломъ, съ вашей женской проницательностію, лишь бы вы чувствовали, какъ они нужны намъ, вы будете нашимъ лучшимъ совѣтникомъ. Не бойтесь: между мною и вами не будетъ тайнъ.
Матушка поцѣловала меня и ушла еще спокойнѣе.
Когда я вошелъ опять въ кабинетъ отца, онъ обнялъ меня и сказалъ въ смущеніи:
-- Сынъ мои, если скромныя твои надежды погибли....
-- Батюшка, батюшка, можете ли вы думать обо мнѣ въ такую минуту, обо мнѣ? Можно ли погубить меня, съ этими силами и нервами, съ воспитаніемъ, которое вы дали мнѣ -- этими силами и нервами духа! о, нѣтъ, мнѣ судьба не страшна!
Скилль вскочилъ и, утирая глаза одной рукой, крѣпко ударилъ меня по плечу другою и воскликнулъ:
-- Я горжусь тѣмъ, что пекся о васъ въ дѣтствѣ, Мастеръ Какстонъ. Вотъ что значитъ укрѣплять спозаранку органы пищеваренія. Такія чувства -- доказательства удивительной узловой системы и ея отличнаго порядка. Когда у человѣка языкъ такъ чистъ, какъ, безъ сомнѣнія, у васъ, онъ скользитъ, по несчастію, подобно угрю.
Я засмѣялся отъ души. Отецъ улыбнулся тихо. Я сѣлъ, подвинулъ къ себѣ бумагу, исписанную Скилемъ, и сказалъ:
-- Такъ надо найдти неизвѣстную величину. Да это что такое? "Примѣрная цѣна книгъ -- 760 ливровъ...." Батюшка, да это невозможно. Я былъ готовъ ко всему, кромѣ этого. Ваши книги -- ваша жизнь!
-- Что жъ изъ этого?-- сказалъ отецъ. Онѣ -- всему причина; по этому и должны сдѣлаться главными жертвами. Кромѣ того, я думаю, что многія изъ нихъ знаю наизусть. А мы теперь только дѣлаемъ смѣну всей наличности для того, что бы удостовѣриться,-- прибавилъ гордо отецъ,-- что мы не обезчещены, что бы ни случилось.
-- Не противорѣчьте ему,-- шепнулъ Скилль:-- мы спасемъ книги.-- Потомъ онъ прибавилъ громко, положивъ палецъ на мой пульсъ: -- разъ, два, три, около семидесяти: прекрасный пульсъ, спокоенъ и полонъ; онъ все вынесетъ.... надо сказать ему все.
Отецъ сдѣлалъ знакъ головой.
-- Конечно. Но, Пизистратъ, надо пожалѣть твоей бѣдной матери. За что вздумала она пѣнять на себя потому, что бѣдный Джакъ, чтобъ обогатить насъ, избралъ ложный путь: я этого понять не могу. Но, я и прежде имѣлъ случай замѣтить это, Сфинксъ и Енигма -- имена женскія.
Бѣдный отецъ! То было тщетное усиліе поддержать твое безпечное расположеніе. Губы дрожали.
Тутъ я узналъ все дѣло. Кажется, когда было рѣшено предпринять изданіе литтературнаго Times, неутомимая дѣятельность Джака собрала изрядное число акціонеровъ: имя моего отца стояло въ главѣ этого сообщества, какъ владѣльца четвертой доли всего капитала. Если въ этомъ отецъ поступилъ неосторожно, не сдѣлалъ онъ, однако жь, ничего, что по обыкновеннымъ соображеніямъ ученаго, уединеннаго отъ свѣта, могло бы казаться раззорительнымъ. Но именно въ тѣ минуты, когда мы всего болѣе были заняты нашимъ ускореннымъ отъѣздомъ, дядя Джакъ объяснилъ моему отцу, что, можетъ-быть, нужно будетъ нѣсколько измѣнить планъ газеты, и для того, чтобы разширить кругъ читателей, нѣсколько болѣе коснуться повседневныхъ извѣстій и современныхъ интересовъ. Перемѣна въ планѣ могла повести къ перемѣнѣ заглавія; и онъ внушилъ моему отцу мысль оставить гладкія руки мистера Тибетсъ несвязанными столько же въ отношеніи къ заглавію, сколько къ плану изданіе. На это отецъ мой легкомысленно согласился, слыша, что прочіе акціонеры тоже согласны. Мистеръ Пекъ, типографщикъ чрезвычайно богатый и уважаемый, согласился ссудить нужную сумму для изданія первыхъ нумеровъ, подъ обезпеченіе акта компаніи и подписи моего отца къ документу, уполномочивавшему м. Тибетса на всякую перемѣну въ планѣ или заглавіи газеты, соразмѣрную съ потребностію и соотвѣтствующую общему согласію другихъ дольщиковъ.
Мистеръ Пекъ, вѣроятно, въ предварительныхъ объясненіяхъ съ мистеромъ Тибетсъ плеснулъ много холодной воды на мысль о литтературномъ Times, и говорилъ въ пользу того, что бы затронуло вниманіе торговой публики, ибо впослѣдствіи открылось, что книгопродавецъ, чьи предпріимчивыя наклонности были сходны съ Джаковыми, имѣлъ доли въ трехъ или четырехъ спекуляціяхъ, на которыя обратить вниманіе публики онъ былъ радъ всякому случаю. Словомъ, едва отецъ успѣлъ отвернуться, литтературный Times былъ непосредственно оставленъ, и мистеръ Пекъ съ мастеромъ Тибетсъ стали сосредоточивать свои глубокія познанія на томъ знаменитомъ и подобномъ кометѣ явленіи, которое окончательно явилось подъ заглавіемъ Капиталистъ.
Отъ этой перемѣны въ предпріятіи удалился самый благоразумный и отвѣтственный изъ всѣхъ первоначальныхъ дольщиковъ. Большинство, правда, осталось еще; но то были почти все дольщики такого рода, которые подчинялись вліянію дяди Джака, и готовы принимать участіе въ чемъ угодно, потому что сами не имѣютъ ничего.
Удостовѣрившись въ состоятельности моего отца, предпріимчивый Пекъ употребилъ всѣ свои старанія на то, чтобы дать сильный ходъ Капиталисту. Всѣ стѣны были обвѣшаны его объявленіями; циркуляры о немъ летали съ одного конца королевства на другой. Были пріисканы агенты, корреспонденты, цѣлыми массами. Не такъ глубокомысленно было разсчитано нашествіе Ксеркса на Грековъ, какъ нашествіе Капиталиста на довѣрчивость и скупость рода человѣческаго.
Но подобно тому, какъ провидѣніе снабжаетъ рыбъ плавательными крыльями для того, чтобы онѣ могли держаться на водѣ и управлять движеніями то быстрыми, то сомнительными среди этой глубины, по которой не проложено ни одной дороги,-- холоднокровныя созданія нашей собственной породы, принадлежащія къ роду дѣловыхъ людей, снабжены свойствами благоразумія и прозорливости, съ помощію коихъ они величественно плаваютъ по необозримому океану спекуляцій. Короче, рыба, за которой былъ выброшенъ неводъ, отдѣлилась отъ поверхности съ первой же тони. Нѣкоторыя потомъ подходили и обнюхивали петли, но опять убѣгали какъ можно скорѣе, исчезая въ глубинѣ и укрываясь подъ скалами и кораллами. Метафоры въ сторону, капиталисты застегнули свои харманы и не желали имѣть никакого дѣла съ своимъ тезкой. Ни слова объ этой перемѣнѣ, столько противной всѣмъ убѣжденіямъ бѣднаго Огюстина Какстонъ, не сказали ему ни Пекъ, ни Тибетсъ. Онъ ѣлъ, спалъ, трудился надъ большою книгой, по временамъ удивляясь, что не слышитъ ничего о литературномъ Times, не подозрѣвая всей страшной отвѣтственности, которую возложилъ на него Капиталистъ, и не зная о немъ ровно также, какъ не зналъ онъ о послѣднемъ займѣ Ротшильдовъ.
Трудно было для всякой другой человѣческой натуры, кромѣ отцовой, не разразиться негодующимъ проклятіемъ надъ затѣйливой головою свояка, нарушившаго такимъ образомъ самыя священныя обязанности довѣрія и родства, и запутавшаго бѣднаго философа. Но, отдать справедливость Джеку Тибетсъ,-- онъ былъ твердо убѣжденъ, что Капиталистъ обогатитъ моего отца, и если не извѣстилъ онъ его о странномъ и необыкновенномъ развитіи, въ слѣдствіе коего сонный хризолитъ литературнаго Times пріобрѣлъ могучія крылья, это было единственно по убѣжденію, что предразсудки моего отца (какъ называлъ онъ ихъ), помѣшаютъ ему сдѣлаться Крезомъ. И въ самомъ дѣлѣ, дядя Джакъ такъ сердечно вѣрилъ въ свое собственное предпріятіе, что онъ совершенно отдался во власть мистеръ Пека, подписалъ на свое имя нѣсколько огромныхъ документовъ, и теперь сидѣлъ въ Флитъ {Долговая тюрьма.}, откуда и прислалъ свою грустную и отчаянную исповѣдь, пришедшую въ одно время съ краткимъ письмомъ отъ мистера Пека, гдѣ почтенный типографщикъ увѣдомлялъ моего отца, что онъ на свою голову продолжалъ изданіе Капиталиста на столько, сколько допускало благоразумное попеченіе отца семейства, что открытіе вседневной газеты -- предпріятіе чрезвычайно обширное; что издержки на Капиталиста были несоизмѣримо болѣе издержекъ на чисто-литтературное изданіе, какъ было предположено сначала; и что теперь, будучи вынужденнымъ обратиться къ акціонерамъ за своими ссудами, простирающимися до многихъ тысячъ, онъ проситъ моего отца разсчитаться съ нимъ непосредственно, осторожно прибавляя, что самъ онъ ужъ по возможности разсчитается съ другими акціонерами, изъ коихъ многіе, грустно признаться, хотя и представленные ему мастеромъ Тибетсъ за людей состоятельныхъ, оказались на дѣлъ ничего неимущими.
Въ этомъ была еще не вся бѣда. Большое анти-издательское общество, вообще съ трудомъ поддерживавшее свое существованіе, начавшееся съ объявленій о непрерывномъ рядѣ занимательныхъ и дѣльныхъ сочиненій, между которыми въ спискѣ великолѣпныхъ поэмъ, драмъ, назначенныхъ не для сцены, опытовъ Филевеѳроса, Филантропоса, Филополиса, Филодема и Филалета, выскакивала Исторія человѣческихъ заблужденій, томы I и II in q°, съ картинами,-- анти-издательское общество, говорю, которое до сихъ поръ произвело одни только цвѣточки, умерло отъ внезапнаго удара въ ту минуту, когда его солнце, въ лицѣ дяди Джака, сѣло въ киммерійскихъ странахъ Флита; а учтивое письмо отъ другаго типографщика (о Вилліамъ Какстонъ, Вилліамъ Какстонъ, досадный предокъ!) увѣдомлявшаго моего отца объ этомъ происшествіи, почтительно доводило до его свѣдѣнія, что къ нему, какъ наиболѣе достойному члену этого общества, вынужденъ былъ онъ, типографщикъ, обратиться за покрытіемъ издержекъ не только по дорогому изданію "Исторіи человѣческихъ заблужденій", но и по тѣмъ, которыхъ стоило печатаніе и бумага поэмъ, драмъ, назначенныхъ не для сцены, опытовъ Филевеѳроса, Филантропоса, Филополиса, Филодема и Филалета, безъ сомнѣнія весьма достойныхъ, но тѣмъ не менѣе сопряженныхъ съ значительными потерями съ точки зрѣнія денежной.
Признаюсь, когда я узналъ обо всѣхъ этихъ пріятныхъ происшествіяхъ и удостовѣрился отъ м. Скилля, что отецъ дѣйствительно принялъ на себя законную отвѣтственность удовлетворить всѣмъ этимъ требованіямъ, я упалъ на мое кресло, удивленный и ошеломленный.
-- Ты видишь,-- сказалъ отецъ,-- что до сихъ поръ мы боремся съ чудовищами во мракѣ. А въ темнотѣ всякое чудовище кажется больше и страшнѣе. Даже Августъ Цезарь, хотя, конечно, всегда умѣлъ найдти столько видѣній, сколько нужно было ему, не любилъ однакожь ихъ неожиданныхъ посѣщеній и никогда не сидѣлъ въ потемкахъ одинъ. До чего простирается сумма, которой требуютъ отъ меня, мы не знаемъ; чего можно ждать отъ другихъ дольщиковъ, также темно и неопредѣленно. Но прежде всего нужно вытащить бѣднаго Джака изъ тюрьмы.
-- Джака изъ тюрьмы?-- воскликнулъ я.-- По моему, сэръ, вы слишкомъ далеко простираете прощеніе.
-- Далеко? Онъ не былъ бы теперь въ тюрьмѣ, если бъ я не закрылъ глаза на его слабость. Надо мнѣ было знать его лучше. Глупая самоувѣренность ослѣпила меня; я вздумалъ печатать Большую книгу, какъ будто бы (м. Какстонъ оглянулъ полки) и безъ того не довольно большихъ книгъ на свѣтѣ! Я вздумалъ распространять и поощрять познанія подъ видомъ журнала, я, не знавшій на столько характеръ моего свояка, чтобы спасти самаго себя отъ гибели! Будь, что будетъ, а я сочту себя ничтожнѣйшимъ изъ всѣхъ людей, если дамъ сгнить въ тюрьмѣ бѣдному созданію, на которое мнѣ слѣдовало смотрѣть, какъ на мономана,-- потому только, что мнѣ, Остину Какстонъ, не достало здраваго смысла. И (заключилъ съ рѣшимостію отецъ) онъ братъ твоей матери, Пизистратъ. Мнѣ бы надо было сейчасъ же ѣхать въ городъ; но услышавъ, что жена писала къ тебѣ, я ждалъ тебя, чтобы оставить ее въ сообществѣ надежды и утѣшенія -- двухъ благъ, которыя улыбаются каждой матери на лицѣ такого сына, какъ ты. Завтра я ѣду.
-- И думать не смѣйте!-- твердо отвѣчалъ мистеръ Скилль.-- Какъ медикъ, я запрещаю вамъ ѣхать прежде шести дней.