ЧАСТЬ ПЯТНАДЦАТАЯ.
ГЛАВА I.
Во всемъ случившемся ничто не оправдывало подозрѣній, которыми я мучился, кромѣ впечатлѣнія, произведеннаго на меня характеромъ Вивіена.
Читатель, не случалось ли тебѣ въ молодости, когда вообще такъ легко и беззаботно сближаешься, сойдтися съ человѣкомъ, котораго привлекательныя и блестящія качества не затемнили въ тебѣ природнаго отвращенія къ его слабостямъ или порокамъ и твоей способности понимать ихъ, и, въ этомъ возрастѣ, когда мы поклоняемся всему хорошему, даже когда сами впадаемъ въ погрѣшности и восторгаемся благороднымъ чувствомъ или добродѣтельнымъ поступкомъ, ты принималъ живое участіе въ борьбѣ между дурными началами твоего сверстника, которыя тебя отъ него отталкивали, и хорошими, которыя влекли къ нему? Ты, можетъ-быть, на время потерялъ его изъ виду; вдругъ ты слышишь, что онъ сдѣлалъ что-нибудь выходящее изъ общаго порядка добрыхъ или дурныхъ дѣлъ, и въ обоихъ случаяхъ, будь его дѣло доброе или дурное, ты мысленно перебѣгаешь прежнія воспоминанія и восклицаешь: "именно, только онъ и могъ это сдѣлать?"
Вотъ что я чувствовалъ въ отношеніи къ Вивіену. Отличительныя черты его характера были страшная способность соображенія и неудержимая смѣлость, качества, ведущія къ славѣ или безславію, смотря по тому, до какой степени развито нравственное чувство и какъ направлены страсти. Еслибы я увидѣлъ приложеніе этихъ двигателей къ доброму дѣлу и другіе не рѣшились-бы приписать его Вивіену, я-бы воскликнулъ: "это онъ: доброе начало одержало верхъ!" Съ такою-же (увы! еще съ большей) поспѣшностью, когда дѣло было дурное и дѣятель также еще былъ неизвѣстенъ, я почувствовалъ, что этѣ качества обличили человѣка, и что побѣда осталась за дурнымъ началомъ.
Много миль и много станцій проѣхали мы по скучному, нескончаемому сѣверному шоссе. Я разсказалъ моему спутнику яснѣе прежняго, что именно заставляло меня опасаться; капитанъ сначала вслушивался жадно, потомъ вдругъ остановилъ меня:
-- Тутъ можетъ и не быть ровно ничего!-- сказалъ, онъ,-- сэръ, мы должны быть мужчинами; наши головы должны остаться свѣжи, а мысли свѣтлы: постойте!
Больше онъ не хотѣлъ говорить и забился вглубь кареты, а когда наступила ночь, онъ, казалось, заснулъ. Я сжалился надъ его усталостью и молча переносилъ мои мученья. На каждой станціи мы слышали о тѣхъ, кого преслѣдовали. На первой станціи или на первыхъ двухъ мы опоздали меньше нежели на часъ; но, по мѣрѣ того какъ подвигались впередъ, мы стали все больше и больше отставать отъ нихъ, не смотря на щедроты, расточаемыя нами почтарямъ. Наконецъ мнѣ пришло въ голову, что мы сравнительно подвигаемся такъ медленно только потому, что на каждой станціи мѣняемъ и экипажъ и лошадей; когда я сказалъ объ этомъ Роланду, онъ вызвалъ хозяина гостинницы, (мы около полуночи смѣняли лошадей) и заплатилъ ему за право удержать экипажъ до конца путешествія. Это было такъ мало похоже на обыкновенную бережливость Роланда въ отношеніи къ моимъ деньгамъ или своимъ собственнымъ, и такъ мало оправдывалось нашими средствами, что я нехотя вздумалъ-бы я о отговориться отъ такой издержки.
-- Знаете, отчего я былъ скупъ?-- спросилъ Роландъ спокойно,
-- Не то что скупы, а бережливы развѣ; это часто бываетъ съ военными.
-- Я былъ скупъ,-- повторилъ капитанъ, съ особеннымъ удареніемъ.-- Я сталъ привыкать къ этому въ то время, когда мой сынъ еще былъ ребенкомъ; мнѣ казалось, что онъ отъ природы тщеславенъ и склоненъ къ расточительности. "Что-жъ", сказалъ я самъ себѣ -- "я буду копить для него; молодость должна взять свое". Впослѣдствіи, когда онъ пересталъ быть ребенкомъ (по-крайней-мѣрѣ его пороки были пороки взрослаго), я опять сказалъ себѣ: "надо подождать; можетъ-быть онъ еще и исправится, такъ я ужь буду копить деньги для того, чтобы дѣйствовать на чувство его личныхъ выгодъ, если нельзя дѣйствовать на сердце. Хоть этимъ средствомъ я опять приведу его на путь чести!" А тамъ.... послѣ.... Богъ видѣлъ, что я былъ очень гордъ, и я былъ наказанъ; велите имъ ѣхать скорѣй.... скорѣй.... да мы тащимся какъ улитки!....
Всю эту ночь, весь слѣдующій день до вечера мы продолжали наше путешествіе не останавливаясь и не питаясь ни чѣмъ, кромѣ корки хлѣба и стакана вина; мы начинали наверстывать проигранное время и нагонять карету. Ужь совсѣмъ стемнѣло, когда мы пріѣхали на станцію, гдѣ съ большой сѣверной дороги сворачиваютъ къ помѣстью лорда Н. Здѣсь мои опасенія оправдались тѣмъ, что мы услышали въ отвѣтъ на наши обычные вопросы. Карета, за которой мы гнались, смѣнила лошадей всего за часъ до нашего пріѣзда, и отправилась не по дорогѣ къ лорду Н., а прямо по тракту въ Шотландію. Люди въ гостинницѣ не видали леди, которая сидѣла въ карстѣ, потому-что была темно; лошадей-же требовалъ лакей (они описывали его ливрею).
Тутъ исчезла послѣдняя надежда на то, что мы ошиблись въ нашихъ предположеніяхъ о преднамѣренномъ заговорѣ. Капитана это сначала, казалось, поразило болѣе меня, но онъ очень скоро оправился.-- Будемъ продолжать путь верхомъ!-- сказалъ онъ, и побѣжалъ въ конюшню. Всѣ отговорки пали передъ золотомъ. Черезъ пять минутъ мы ужь сидѣли на лошадяхъ, также какъ и почталіонъ, который долженъ былъ провожать насъ. Мы проѣхали первую станцію почти на цѣлую треть времени скорѣе, чѣмъ бы при прежнемъ средствѣ сообщенія: я едва поспѣвалъ за Роландомъ. Мы пересѣли на другихъ лошадей, опоздавъ только двадцатью минутами противъ кареты. Мы были увѣрены, что нагонимъ ее прежде, чѣмъ она успѣетъ доѣхать до сосѣдняго города.... взошелъ мѣсяцъ.... мы видѣли далеко передъ собой.... мы неслись во всю прыть Мимо насъ мелькали одинъ за другимъ дорожные, столбы, а кареты все еще не было видно. Мы прискакали въ городъ или, вѣрнѣе, въ мѣстечко, гдѣ должны были перемѣнить лошадей; тутъ былъ только одинъ почтовый дворъ. Мы долго стучались въ гостинницѣ.... полусонная прислуга объявила, что передъ нами не было кареты и что послѣдняя карета проѣхала здѣсь около полудня.
Какая еще тутъ была тайна!
-- Назадъ, назадъ!-- сказалъ дядя Роландъ, съ быстрымъ соображеніемъ солдата, и поскакалъ со двора, пришпоривая, усталую лошадь.-- Они своротили на перекресткѣ или, проѣхали проселкомъ. Мы отыщемъ ихъ по слѣдамъ подковъ ихъ лошадей или по слѣду колесъ.
Почталіонъ сталъ-было ворчать, указывая на запыхавшихся лошадей. Въ отвѣтъ на это, Роландъ показалъ ему руку съ червонцами. И мы опять понеслись черезъ грустную сонную, деревню по шоссе, освѣщенному мѣсяцемъ. Мы доѣхали до поворота, но нашъ путь лежалъ прямо, все прямо. Такъ проѣхали мы около половины дороги до города, въ которомъ въ послѣдній разъ перемѣнили лошадей, какъ вдругъ съ проселка выѣхали на большую дорогу два почталіона съ лошадьми въ заводу.
Нашъ проводникъ тронулъ впередъ и громко привѣтствовалъ своихъ товарищей. Въ нѣсколькихъ словахъ получили мы показанія, которыхъ искали. Одно изъ колесъ кареты соскочило съ оси на самомъ поворотъ дороги, и молодая леди съ прислугой должна была искать убѣжища въ небольшой гостинницѣ, стоящей на нѣсколько ярдовъ въ сторону отъ дороги; лакей отпустилъ почталіоновъ, какъ только лошади ихъ немного отдохнули, и приказалъ имъ вернулся на слѣдующее утро и привести съ собой кузнеца, чтобъ починить колесо.
-- Какъ-же это колесо соскочило?-- спросилъ Роландъ.
-- Да должно-быть чека совсѣмъ вытерлась, да и выпала.
-- А человѣкъ? слѣзалъ онъ послѣ того какъ вы выѣхали со станціи, и передъ тѣмъ какъ все это съ вами случилось?
-- Да, сэръ; онъ сказалъ, что колеса загараются, что оси не патентованныя и что онъ позабылъ велѣть ихъ смазать.
-- И онъ осмотрилъ колесо; и скоро послѣ этаго чека выпала? Такъ что-ли?
-- Такъ, сэръ, такъ!-- отвѣчалъ почталіонъ, вылупивъ глаза,-- да, точно такъ и было, сэръ.
-- Ѣдемъ, Пизистрать, ѣдемъ! мы поспѣли во-время: только молите Бога... молите Бога.... чтобы.... Капитанъ воткнулъ шпоры въ лошадь, и не слышалъ уже остальныхъ словъ.
Нѣсколько ярдовъ въ сторонѣ отъ дороги стояла, отдѣленная отъ нея лужайкой, гостинница -- мрачное, старинное зданіе, построенное изъ дикаго камня, глядѣвшее непривѣтно при свѣтѣ луны; съ одной стороны нѣсколько скалъ бросали на него черную тѣнь. Какая глушь! возлѣ него не было ни дома, ни хижины. Если содержатели гостинницы люди такого рода, что злодѣи могли-бы разсчитывать на ихъ содѣйствіе, а невинность не должна была надѣяться на ихъ помощь, такъ, сверхъ того, не нашлось бы и сосѣдей, которыхъ-бы можно было поставить на ноги: вблизи не было другаго убѣжища. Мѣсто было искусно выбрано.
Двери были заперты; въ комнатахъ нижняго яруса былъ огонь, но ставни были закрыты снаружи. Дядя остановился на минуту и потомъ спросилъ у почтальона:
-- Знаешь ты задній входъ въ домъ?
-- Нѣтъ, сэръ; я не часто бываю въ этой сторонѣ, и содержатели-то новые: говорятъ, у нихъ дѣла идутъ плохо.
-- Постучись въ дверь.... мы покуда постоимъ въ сторонѣ. Если у тебя спросятъ, что тебѣ нужно, скажи только, что ты хочешь говорить съ лакеемъ, что ты нашелъ кошелекъ: на вотъ, возьми мой!
Мы съ Роландомъ слѣзли съ лошадей, и дядюшка поставилъ меня у самой двери вплоть къ стѣнѣ. Замѣтивъ, что я съ нетерпѣніемъ выдерживалъ то, что казалось для меня пустыми прелиминаріями, онъ сказалъ мнѣ на ухо:
-- Тише; если имъ надо скрыть что-нибудь, намъ не прежде отворятъ, какъ уже узнавши, кто стучится; если насъ увидятъ, намъ не отопрутъ. Но почтальона они сперва примутъ за одного изъ тѣхъ, которые пріѣхали съ каретой, и ничего не подумаютъ. Готовьтесь вломиться въ дверь какъ только отодвинутъ засовъ.
Долговременная опытность дяди не обманулась: и почтальону отвѣчало сначала одно молчаніе; свѣтъ быстро перебѣгалъ по окнамъ, какъ будто кто-нибудь ходилъ въ домѣ. По поданному Роландомъ знаку, почтальонъ постучалъ еще -- и еще разъ; наконецъ, въ слуховомъ окошкѣ показалась голова, и какой-то голосъ сказалъ:
-- Кто тамъ?.... что надо?
-- Я почталіонъ изъ гостинницы Краснаго Льва; мнѣ нужно видѣть лакея, что пріѣхалъ въ коричневой каретѣ: я кошелекъ нашелъ.
-- А, только-то.... подожди маленько.
Голова скрылась; мы подползли подъ высунувшіяся наружу балки дома; мы слышали, какъ отнимали запоръ; дверь осторожно отворилась; я сдѣлалъ скачекъ и уперся въ нее спиной, чтобы впустить Роланда.
-- Эй, помогите!.... воры.... помогите,-- громко кричалъ какой-то голосъ, и я чувствовалъ, что рука ухватила меня за горло; въ тѣснотѣ, я махнулъ на удачу, но не безъ послѣдствіи, потому-что за моимъ ударомъ послышался стонъ и ругательство.
Роландъ, между тѣмъ, набрелъ на лучь свѣта, падавшій черезъ щель двери, выходившей въ сѣни; руководимый имъ, онъ пробрался въ ту самую комнату, въ окнахъ которой, какъ видѣли мы со двора, свѣтъ переходилъ съ мѣста на мѣсто. Когда онъ отворилъ дверь, я влетѣлъ вслѣдъ за нимъ въ горницу, что-то въ родѣ гостиной, и увидѣлъ двухъ женщинъ: одна изъ нихъ была мнѣ незнакома (должно быть это была сама содержательница гостинницы) другая -- измѣнница горничная. Ихъ лица выражали ужасъ.
-- Гдѣ миссъ Тривеніонъ?-- спросилъ я, бросившись къ послѣдней изъ нихъ.
Вмѣсто отвѣта женщина страшно завизжала. Въ это время показался еще свѣтъ съ лѣстницы, противъ самой двери, и я услышалъ голосъ, въ которомъ узналъ голосъ Пикока, кричавшій:
-- Кто тамъ? Что случилось?
Я кинулся къ лѣстницѣ; увѣсистая образина (трактирщика, оправившагося отъ моего удара) на минуту заградила мнѣ дорогу, но тутъ-же была мною повергнута долу. Я взобрался вверхъ по лѣстницѣ; Пикокъ, узнавшій меня, отступилъ, погасивъ при этомъ свѣчку. Брань, ругательства, визгъ раздавались въ темнотѣ. Посреди всего этаго я услышалъ вдругъ слова: "сюда! сюда! помогите!" Это былъ голосъ Фанни. Я сталъ пробираться вправо, откуда мнѣ послышались слова; но получилъ сильный ударъ. Ксчастью онъ попалъ на руку, которую я протянулъ, какъ обыкновенно протягиваютъ руку, когда ищутъ дороги въ темнотѣ. Ктому-же это была не правая рука, и я схватился съ моимъ противникомъ. Тутъ подоспѣлъ Роландъ со свѣчкой; при видѣ его, мои противникъ, который былъ не кто иной, какъ Пикокъ, вырвался отъ меня и проскользнулъ-было къ лѣстницѣ. Но здѣсь капитанъ схватилъ его своей желѣзной рукой. Не опасаясь за Роланда, когда ему приходилось вѣдаться не больше какъ съ однимъ непріятелемъ, и думая только о спасеніи той, чей голосъ опять доходилъ до меня, я ужь (прежде чѣмъ погасла свѣча дяди Роланда въ его схваткѣ съ Пикокомъ) разглядѣлъ дверь, въ концѣ корридора, и съ розмаха полетѣлъ на нее: она была заперта, но затрещала и покачнулась отъ моего натиска.
-- Не подходите, кто бы вы ни были!-- закричалъ голосъ изнутри комнаты; но это былъ не тотъ, крикъ отчаянья, который направлялъ мои шаги. Не подходите, если вамъ жизнь дорога!
Этотъ голосъ, эта угроза удвоили мои силы; дверь слетѣла съ петель. Я стоялъ въ комнатѣ. Я увидѣлъ Фанни у моихъ ногъ, хватавшую мои руки; потомъ она встала, оперлась на мое плечо и тихо произнесла:
-- Я спасена!
Передо мною, съ лицомъ, обезображеннымъ отъ гнѣва, съ глазами, буквально горѣвшими дикимъ огнемъ, раздутыми ноздрями и раствореннымъ ртомъ, стоялъ человѣкъ, котораго я звалъ Франсисомъ Вивіенъ.
-- Фанни.... миссъ Тривеніонъ.... что это за обида?.... Что за злодѣйство? Вы не по собственной волѣ сошлись здѣсь съ этимъ человѣкомъ.... о, говорите!
Вивіенъ выскочилъ впередъ.
-- Не спрашивайте никого кромѣ меня, оставьте эту леди.... она моя невѣста.... она будетъ моей женой.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ.... не вѣрьте ему,-- кричала Фанни -- я была обманута моими людьми... меня привезли сюда, я не знаю какъ! Я слышала, что отецъ мои боленъ; я ѣхала къ нему; этотъ человѣкъ встрѣтилъ меня здѣсь и осмѣлился....
-- Миссъ Тривеніонъ.... да, я осмѣлился сказать, что люблю васъ.
-- Защитите меня отъ него! вы защитите мема отъ него?
-- Нѣтъ, миссъ Тривеніонъ,-- сказалъ за мною торжественный голосъ,-- я требую права защитить васъ отъ этаго человѣка; я теперь защищу васъ рукою, которая должна быть неприкосновенна даже для него, я, который съ этого мѣста призываю на его голову.... проклятіе отца. Обличенный соблазнитель, преступившій священный долгъ гостепріимства, ступай, иди по пути къ удѣлу, избранному тобой; Богъ смилуется надо мной и дастъ мнѣ сойдти въ могилу прежде чѣмъ ты кончишь жизнь на каторгѣ или -- на висѣлицѣ.
Мнѣ стало дурно, по жиламъ пробѣжалъ морозъ, я отшатнулся и искалъ опереться о стѣну. Роландъ обнялъ рукою Фанни, а она, слабая, дрожа, прильнула къ его широкой груди и со страхомъ смотрѣла ему въ лицо. И никогда не видалъ я въ этомъ лицѣ, изрытомъ страданіемъ и омраченномъ неизъяснимою горестью, такого величественнаго выраженія, не смотря на гнѣвъ и отчаянье. Слѣдя за направленіемъ его глазъ, темныхъ и неподвижныхъ, какъ глаза человѣка, предрекающаго будущность или прорицающаго чью-нибудь участь, я трясся, глядя на сына. Онъ опустился и дрожалъ, какъ будто проклятіе ужь исполнилось: смертная блѣдность покрыла его щеки, которыя обыкновенно цвѣли яркимъ, румянцемъ дѣтей востока, колѣни стучали одно о другое. Съ слабымъ крикомъ страданія, похожимъ на крикъ человѣка, которому наносятъ послѣдній, смертельный ударъ, онъ закрылъ лицо обѣими руками, ноги сто подогнулись, и онъ остался недвижимъ.
Безсознательно выступилъ я впередъ и сталъ между отцомъ и сыномъ, сказавши тихо:
-- Пощадите его! посмотрите, какъ его давитъ его собственное сознаніе.
Потомъ я подошелъ къ сыну и шепнулъ ему;
-- Ступайте, ступайте; преступленіе не было совершено, и можно будетъ уничтожить проклятіе.
Но слова мои затронули ложную струну этой темной и строптивой души. Молодой человѣкъ отнялъ руки отъ лица и гнѣвно и нагло поднялъ голову. Онъ оттолкнулъ меня въ сторону и громко сказалъ:
-- Прочь! я ни за кѣмъ не признаю власти надъ моими поступками и надъ моей участью; я не допускаю посредниковъ между этой леди и мной. Сэръ,-- продолжалъ онъ, грозно смотря на отца,-- сэръ, вы позабыли нашъ договоръ. Связь наша разорвана, ваша власть надо мной уничтожена; я не ношу больше вашего имени, для васъ я былъ и продолжаю быть какъ-бы мертвымъ. Я отказываю вамъ въ правѣ становиться между мною и тѣмъ, что для меня дороже жизни. О (при этомъ онъ протянулъ руки къ Фанни), миссъ Тривеніонъ, не откажите мнѣ въ одной просьбѣ, въ чемъ-бы вы меня ни обвиняли. Позвольте мнѣ видѣть васъ на-единѣ хоть на одну минуту, позвольте мнѣ доказать вамъ, что если былъ я преступенъ, то не изъ тѣхъ низкихъ видовъ, которые мнѣ здѣсь приписываютъ, говоря, что я будто-бы хотѣлъ соблазнить богатую наслѣдницу; нѣтъ, а хотѣлъ тронуть женщину; поймите вы меня!
-- Нѣтъ, нѣтъ; -- говорила Фанни, прижимаясь ближе къ Роланду, не оставляйте меня. Если онъ точно, какъ кажется, вашъ сынъ, я прощаю его; но велите ему уйдти, мнѣ страшенъ его голосъ!
-- Неужели вы-бы въ самомъ дѣлѣ хотѣли уничтожить во мнѣ воспоминаніе о связи, которая существуетъ между нами -- сказалъ Роландъ глухимъ голосомъ,-- неужели вы-бы хотѣли, чтобы я, видя въ васъ только низкаго вора и обманщика, выдалъ васъ въ руки правосудія, или растянулъ у моихъ ногъ. Ступайте, и пусть спасетъ васъ это воспоминанье!
Я было опять подступился къ преступному сыну; но онъ опять уклонился отъ меня.
-- Я одинъ,-- сказалъ онъ, скрестивши руки на груди,-- имѣю право распоряжаться въ домѣ; всѣ тѣ, которые въ немъ находятся, должны исполнять мои приказанія. Вы, сэръ, которые цѣните такъ высоко славу, имя и честь, какъ-же вы не видите, что вы ихъ оти я я и-бы навсегда у этой леди, которую вы хотите защитить отъ моей позорной привязанности? Какъ приметъ свѣтъ повѣсть о спасеніи миссъ Тривеніонъ?.... О простите меня.... миссъ Тривеніонъ.... Фанни.... простите меня! я схожу съ ума, только выслушайте меня на-единѣ.... меня одного, а тамъ, если и вы скажете "прочь!" я безъ ропота подчинюсь вашему приговору; я не признаю судьи, кромѣ васъ.
Но Фанни прижималась все ближе и ближе къ Роланду. Въ эту минуту услышалъ внизу шумъ голосовъ и топотъ, и, думая, что соучастники этого заговора опять собрались съ духомъ, можетъ-быть для того, чтобы идти на помощь своего руководителя, я потерялъ состраданіе, смягчавшее во мнѣ ужасъ, произведенный на меня преступленіемъ молодаго человѣка, и недоумѣніе, въ которое привело меня, его сознаніе. По-этому я теперь такъ схватилъ Вивіена, что онъ не могъ ужь у меня вырваться, и сказалъ ему сухо:
-- Смотрите, не усиливайте обиды! Если будетъ схватка, такъ не у отца съ сыномъ, а....
Фанни выступила впередъ.
-- Не стращайте этого человѣка, я не боюсь его, сэръ, я готова выслушать васъ одна.
-- Никогда!-- сказали мы съ Роландомъ, оба разомъ.
Вивіенъ со злостью взглянулъ на меня и съ горечью на отца и, какъ-бы отказываясь отъ своей просьбы, сказалъ:
-- Хорошо-же! Я буду говорить даже въ присутствіи тѣхъ, которые такъ строго судятъ меня.
Онъ остановился и, придавши своему голосу выраженіе страсти, которое въ самомъ дѣлѣ могло-бы показаться трогательнымъ, если-бъ его проступокъ внушалъ менѣе отвращенья, продолжалъ, обращаясь къ Фанни:
-- Сознаюсь, что, когда я въ первый разъ увидѣлъ васъ, я можетъ-быть и мечталъ о любви, какъ честолюбивый бѣднякъ думаетъ о пути къ богатству и власти. Но этѣ мысли исчезли, и въ моемъ сердцѣ осталась одна безумная любовь. Я былъ какъ въ бреду, когда я соображалъ всю эту продѣлку. Неужели вы, которыя, по-крайней-мѣрѣ въ этомъ видѣніи, были моею, неужели вы, въ самомъ дѣлѣ, на вѣки для меня потеряны?
Въ голосѣ и пріемахъ этаго человѣка было что-то такое, происходившее или отъ самаго искуснаго притворства или отъ истиннаго, но извращеннаго чувства, что, по моему, непремѣнно должно было отозваться въ сердцѣ женщины, если она когда-нибудь любила его, какъ-бы она ни была оскорблена имъ; вотъ почему я обратилъ на миссъ Тривеніонъ холодный и пытливый взглядъ. Когда она въ страхѣ обернулась, ея глаза нечаянно встрѣтилась съ моими, и мнѣ кажется, что она поняла мои сомнѣнья: она глядѣла на меня какъ-бы съ грустнымъ упрекомъ, послѣ чего ея губы гордо стянулись, какъ у матери, и я въ первый разъ увидѣлъ на ея лицѣ выраженіе гнѣва.
-- Хорошо, что вы сказали все это при другихъ; при нихъ-же я заклинаю васъ чсстью, которую сынъ этаго джентельмена можетъ мгновенно забыть, но на чей призывъ онъ не можетъ остаться глухъ, я умоляю васъ сказать: подала-ли вамъ я, Фанни Травеніонъ, дѣломъ, словомъ или знакомъ, какой-нибудь поводъ надѣяться, что я отвѣчаю на чувство, которое вы, какъ говорите, питали ко мнѣ, или что я согласна на ваше покушеніе овладѣть мною?
-- Нѣтъ!-- сказалъ Вивіенъ не запинаясь, при чемъ губы его дрожали -- нѣтъ! Но когда я любилъ васъ такъ глубоко, когда я отдавалъ всю мою будущность за одинъ удобный случай съ глаза на глазъ признаться вамъ въ этомъ, я не думалъ, что такая любовь заслужитъ только презрѣніе и гнѣвъ. Ужели сотворенъ я такъ бѣдно природою, что мнѣ никогда не отвѣтятъ любовью на мою любовь? Развѣ я по рожденію недостоинъ породниться съ знатью? Послѣднее, по-крайней-мѣрѣ, долженъ-бы опровергнутъ этотъ джентельменъ, который позаботился внушить мнѣ, что мое происхожденіе оправдываетъ самыя смѣлыя надежды и сулитъ безграничное честолюбіе. Мои надежды, мое честолюбіе -- были вы. Миссъ Тривеніонъ, правда, что я-бы пренебрегъ всѣми законами свѣта и всѣми врагами, кромѣ того, который теперь передо мной, чтобы владѣть вами! Да, повѣрьте, повѣрьте, что еслибъ я дошелъ до того, къ чему стремился, вамъ не пришлось-бы каяться въ вашемъ выборѣ; имя, за которое я не благодарю моего отца, не сдѣлалось-бы предметомъ презрѣнія ни той женщины, которая-бы простила мнѣ мою смѣлость, ни того, кто теперь увеличиваетъ мое горе и проклинаетъ меня въ моемъ отчаяніи.
Роландъ не пытался прерывать сына ни однимъ словомъ; напротивъ того, онъ съ какимъ-то лихорадочнымъ напряженіемъ, которому я, втайнѣ, сердечно сочувствовалъ, казалось, ловилъ каждый слогъ, хоть немного смягчавшій нанесенную обиду, или даже оправдывавшій низость употребленныхъ средствъ болѣе-возвышенными цѣлями. Но, когда сынъ заключилъ несправедливыми упреками и выраженіемъ страшнаго отчаянія, оправданіе, обличавшее его въ неизмѣнной гордости, извращенномъ краснорѣчіи, и совершенномъ непониманіи начала чести, боготворимаго отцомъ, Роландъ закрылъ рукою глаза, которые передъ тѣмъ, какъ-бы очарованный, уставилъ на ожесточеннаго преступника, и, притянувъ опять къ себѣ Фанни, сказалъ:
-- Его дыханіе отравляетъ воздухъ, которымъ должны дышать невинность и добродѣтель. Онъ говоритъ, что въ этомъ домѣ все повинуется его приказаніямъ, такъ за чѣмъ-же намъ оставаться здѣсь?.... Пойдемте! -- Онъ пошелъ къ двери вмѣстѣ съ Фанни.
Между тѣмъ шумъ внизу утихъ, но послышались шаги. Вивіенъ подбѣжалъ и сталъ передъ нами:
-- Нѣтъ, нѣтъ, вы такъ не можете оставить меня, миссъ Тривеніонъ. Я отказываюсь отъ васъ... пусть такъ; я даже не прошу у васъ прощенья. Но какъ-же вы оставите этотъ домъ, безъ кареты, безъ прислуги, безъ объясненія? стыдъ падаетъ на меня.... такъ и должно быть. Но по-крайней-мѣрѣ предоставьте мнѣ загладить то, что я еще могу загладить, что еще оставлено мнѣ, защитивъ чистоту вашего имени.
Говоря, онъ не замѣтилъ (потому-что стоялъ лицомъ къ намъ, а къ двери спиною), что на сцену вошло новое дѣйствующее лицо, и, молча остановившись у порога, слышало его слова.
-- Имя мессъ Тривеніонъ, сэръ! И съ чего это вы вздумали защищать его?-- спросилъ только что вошедшій маркизъ де-Кастльтонъ, выступая впередъ и окинувъ Вивіена взглядомъ, который могъ-бы показаться презрительнымъ, если-бы не былъ такъ спокоенъ.
-- Лордъ Кастльтонъ!-- воскликнула Фанни, отнимая отъ лица руки, которыми она его закрывала.
Вивіенъ отошелъ, съ досадой стиснувъ зубы.
-- Сэръ,-- сказалъ маркизъ -- я жду вашего отвѣта, потому-что я не допущу, чтобы въ моемъ присутствіи вы даже позволили себѣ намекнуть, что имя этой леди въ чемъ-нибудь не чуждо нареканія.
-- Умѣрьте ваши выраженія, лордъ Кастльтонъ!-- сказалъ Вивіенъ -- въ васъ, наконецъ, я нахожу человѣка, котораго я не обязанъ беречь. Преступленіе, совершенное мною, было вызвано желаніемъ спасти эту леди отъ холоднаго честолюбія ея родителей и не допустить, чтобы ея молодость и красота были принесены въ жертву человѣку, котораго единственное достоинство -- званіе и богатство; это желаніе побудило меня пожертвовать всѣмъ для одного часа, въ который молодость могла-бы оправдаться передъ молодостью, а это самое даетъ мнѣ теперь право говорить, что отъ меня зависитъ защитить имя этой леди, чью руку ваша рабская преданность боготворимому вами свѣту не позволитъ вамъ теперь просить у ея холодно-честолюбивыхъ родителей, готовыхъ пожертвовать ею своему тщеславію. Да, будущая маркиза де-Кастльтонъ на дорогѣ въ Шотландію съ бѣднымъ искателемъ приключеній! Если я буду молчать, кто-же заставитъ молчать соучастниковъ моей тайны? Я не стану разглашать тайны съ условіемъ, что вы не будете торжествовать тамъ, гдѣ я претерпѣлъ неудачу; я могу потерять то, что я любилъ, но я не уступлю этого другому; такъ, лордъ Кастльтонъ! тронулъ я васъ теперь или нѣтъ?
-- Нѣтъ, сэръ, и я почти прощаю вамъ черный поступокъ, котораго вы не совершили, за то, что вы первые сообщили мнѣ, что родители миссъ Тривеніонъ простили-бы мнѣ мою смѣлость, еслибы я вздумалъ искать ея руки. Не заботьтесь о томъ, что могутъ сказать ваши соумышленники; они ужь покаялись и въ вашемъ покушеніи и въ своемъ содѣйствіи. И теперь, удалитесь, сэръ!
Лордъ Кастльтонъ подошелъ къ Фанни съ кроткимъ отеческимъ взглядомъ и величественной граціей. Робко оглянувшись, она поспѣшно подала ему руку и этимъ, можетъ-быть, отклонила новое покушеніе со стороны Вивіена, чья грудь, сильно-приподнимавшаяся отъ волненія, и глаза, налитые кровью, служили доказательствомъ, что и стыдъ не могъ покорить его бѣшеныя страсти. Но онъ и не пытался остановить ихъ, и его языкъ приросъ къ губамъ. Проходя къ двери, они прошли мимо Роланда, который стоялъ неподвижно и съ растерянными глазами, какъ-бы изваянный изъ камня; съ удивительною нѣжностью (за которую я и теперь благословляю тебя, Фанни, когда вспоминаю объ этомъ) она положила другую руку на руку Роланда и сказала:
-- Пойдемте съ нами; мнѣ нужна и ваша рука!
Но Роландъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и не могъ тронуться съ мѣста; голова его опустилась на грудь, глаза закрылись. Самъ лордъ Кастльтонъ былъ такъ пораженъ (хоть и не могъ онъ отгадать истинной и страшной причины припадка), что на время забылъ свое намѣреніе какъ можно скорѣе выбраться оттуда и сказалъ, съ привычной добротой:
-- Вы больны, вамъ дурно; дайте ему руку, Пизистратъ!
-- Это ничего,-- сказалъ Роландъ, слабымъ голосомъ и тяжело опираясь на мою руку; а я поворотилъ голову и глазами, исполненными выраженія горькаго упрека, искалъ того, чье мѣсто я теперь занималъ. И, слава Богу, взглядъ этотъ былъ не напрасенъ. Въ ту-же минуту сынъ былъ у ногъ отца.
-- Простите.... простите! Какъ ни несчастливъ я, какъ ни виноватъ, я погну голову подъ проклятіе, но пусть оно падаетъ на меня.... на меня одного, а не будетъ въ вашемъ сердцѣ!
Фанни облилась слезами и всхлипывая произнесла:
-- Простите его, какъ я его прощаю.
Роландъ не слушалъ ея.
-- Онъ думаетъ,-- сказалъ старикъ такимъ слабымъ голосомъ, что онъ едва былъ слышенъ,-- что сердце мое не разбилось прежде, чѣмъ я произнесъ проклятіе!
Онъ возвелъ глаза къ небу; губы его шевелились, какъ-будто онъ внутренно молился. Немного погодя, онъ простеръ руки надъ головою сына и, отвернувъ отъ него лицо, сказалъ:
-- Я снимаю проклятіе. Моли Бога о прощеніи.
Не довѣряя, можетъ-быть, больше самому себѣ, онъ переломилъ себя и поспѣшно вышелъ изъ комнаты.
Мы молча пошли за нимъ. Въ концѣ корридора, дверь, которую мы не заперли, вдругъ захлопнулась съ шумомъ.
Когда этотъ звукъ дошелъ до меня, во мнѣ родилось такое сильное сознаніе одиночества, въ которомъ остался Вивіенъ, такой страхъ за то, что его сильныя страсти родятъ въ немъ (въ этомъ отчаянномъ положеніи) какой-нибудь ужасный порывъ, что я невольно остановился и побѣжалъ опять къ той комнатѣ. Такъ какъ замокъ былъ ужь прежде сломанъ, то мнѣ ничто не помѣшало войдтм. Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и увидѣлъ картину такого страданія, какую представятъ себѣ только видѣвшіе то горе, которое не можетъ быть разсѣяно разсудкомъ, которому ничто не представляетъ утѣшеній! Гордость, повергнутая въ прахъ; честолюбіе, разбитое въ дребезги; любовь (или то чувство, которое ошибочно принималось за нее), какъ пыль, развѣянная по вѣтру; жизнь, съ перваго шага лишенная самыхъ священныхъ связей, оставленная самымъ вѣрнымъ проводникомъ; стыдъ, мучимый желаніемъ мести; раскаянье, которому чужда молитва: все это соединялось, но не смѣшивалось въ ужасномъ зрѣлищѣ сына-преступника.
А мнѣ было только двадцать лѣтъ, и сердце мое въ теплой атмосферѣ счастливой домашней жизни еще сохранило ребяческую нѣжность, и я любилъ этого человѣка и тогда уже, когда считалъ его чужимъ, а это былъ сынъ Роланда! Онъ лежалъ и бился на полу; при видѣ его отчаянья, я забылъ все: я бросился къ нему, обнялъ его, и какъ онъ ни отталкивалъ меня, я шепталъ ему:
-- Успокойтесь, успокойтесь.... жизнь долга! Вы искупите прошедшее, сотрете пятно, и отецъ еще благословитъ васъ!