ГЛАВА II.
Когда мы съ Вивіеномъ повернули къ дому, была ужь ночь. Ночь въ Австраліи! Невозможно описать ея красоту. Въ Новомъ-свѣтѣ небо кажется ближе къ землѣ. Каждая звѣзда такъ свѣтла, какъ-будто-бы только что вышла изъ рукъ Творца. А мѣсяцъ подобенъ серебряному солнцу: каждый предметъ, на который свѣтитъ онъ, такъ явственно видѣнъ. {Нерѣдко -- говорить м. Вилкинсонъ, въ своемъ неоцѣненномъ сочиненіи о южной Австраліи -- я путешествовалъ въ такую ночь, и представивъ лошад идти по произволу, я любилъ читать при лунномъ свѣтѣ. Прим. автора. } По временамъ какой-нибудь звукъ нарушаетъ безмолвіе, но звукъ до того ему соотвѣтственный, что онъ только довершаетъ его прелесть. Слушайте! вотъ тихія вздохъ ночной птицы несется изъ этой луговины, окаймленной небольшими сѣрыми холмами, вотъ вдалекѣ лай собаки или странное, тихое рычанье дикой собаки, отъ которой первая стережетъ стадо. Вотъ эхо, поймавъ звукъ, несетъ его отъ возвышенія къ возвышенію, дальше, дальше,-- все дальше, и все опять замерло, а цвѣты высокихъ-высокихъ акацій висятъ, не шевелясь, надъ вашей головой. Воздухъ буквально пропитанъ ароматами, но это благоуханіе становится даже тяжело какъ-то. Вы ускоряете шаги, и вотъ вы опять на открытомъ мѣстѣ; мѣсяцъ все свѣтитъ; между тонкихъ лѣтокъ чайнаго дерева блеститъ рѣка, и сквозь этотъ прекрасный воздухъ вамъ слышится ея сладкій шопотъ.
Пизистратъ. И эта страна сдѣлалась наслѣдіемъ нашего народа! Когда я смотрю вокругъ, мнѣ кажется, что предначертанія Всеблагаго отца видны во все продолженіе исторіи человѣчества. Какъ таинственно, покуда Европа воспитываетъ свои племена и исполняетъ свое назначеніе въ дѣлѣ просвѣщенія, скрыты отъ нея этѣ страны. И онѣ становятся намъ извѣстны въ ту минуту, когда цивилизація требуетъ разрѣшенія своихъ задачъ; и вотъ убѣжище для лихорадочныхъ энергій, затертыхъ въ толпѣ, хлѣбъ для голоднаго, надежда для отчаявшагося. Новый-свѣтъ пополняетъ всѣ недостатки Стараго: Какой Лаціумъ для странниковъ, "гонимыхъ бурями, по разнымъ морямъ!" Здѣсь проходитъ передъ глазами настоящая Энеида. Въ этѣхъ изгнанничьихъ хижинахъ, разсѣянныхъ по другой Италіи, родится по словамъ поэта, "племя, отъ котораго произойдутъ новые Албанцы и прославятъ второй Римъ".
Вивіенъ (грустно). Такъ второй Римъ будетъ основанъ преступниками изъ рабочаго дома, изъ тюрьмы и съ галеръ?
Пизистратъ. Въ этой новой почвѣ, въ трудѣ, на который она позываетъ, въ надеждѣ, которую вселяетъ, и въ понятіи о собственности, на которое наводитъ осязаемо, есть что-то побуждающее къ нравственному перерожденію. Возьмите всѣхъ этихъ теперешнихъ колонистовъ: что-бы ихъ ни привело сюда, какого-бы ни были они происхожденія,-- здѣсь они составляютъ прекрасное племя, трудолюбивое, смѣлое, откровенное, и все еще грубое въ этой части Австраліи, но которое окончательно сдѣлается, я увѣренъ, столько-же честнымъ и просвѣщеннымъ, какъ населеніе южной Австраліи, откуда исключены приговоренныя преступники: и это очень благоразумно, потому-что такое отличіе возбудитъ соревнованіе. Въ отвѣтъ на вашъ вопросъ я прибавлю только, что, по-моему, даже самая-необузданная часть нашего народа врядъ-ли хуже разбойниковъ, которые сходились вокругъ Ромула.
Вивіенъ. Но развѣ не были они солдаты? Я говорю о первыхъ Римлянахъ.
Пизистратъ. Другъ мой, мы далеко ушли отъ этихъ отверженцевъ, потому-что можемъ владѣть землями, домами и жонами (хотя послѣднее и мудрено, и хорошо что нѣтъ въ сосѣдствѣ бѣлыхъ Сабинянокъ) безъ того насилія, которое было необходимымъ условіемъ ихъ существованія.
Вивіенъ (помолчавъ). Я написалъ къ моему отцу и къ вашему еще подробнѣе: въ одномъ письмѣ опредѣлилъ мое желаніе, въ другомъ старался объяснить чувства, меня побуждающія.
Пизистратъ. И письма отправлены?
Вивіенъ. Отравлены.
Пизистратъ. И вы не показали ихъ мнѣ?
Вивіенъ. Не упрекайте меня. Я обѣщалъ вашему отцу раскрыть передъ нимъ вполнѣ мое сердце, какъ только оно будетъ смущено и безпокойно. Обѣщаю вамъ теперь, что послушаюсь его совѣта.
Пизистратъ (грустно). Что въ этой военной жизни такого, что вы думаете найдти въ ней болѣе возбудительныхъ средствъ о занимательныхъ приключеній, нежели въ настоящемъ вашемъ положеніи?
Вивіенъ. Отличіе! Вы не видите разницы между нами. Вамъ надо только нажить состояніе, а мнѣ -- искупить имя; вы спокойно смотрите въ будущее, мнѣ нужно смыть чорное пятно изъ прошедшаго.
Пизистратъ (нѣжно). Оно смыто. Пять лѣтъ не безплодного сожалѣнья, а мужественного преобразованія, постояннаго труда и такого поведенія, что даже Гай, на которого я смотрю, какъ на воплощеніе англійской честности, почти сомнѣвается способны-ли вы управлять однимъ изъ нашихъ заведеній,-- характеръ до того благородный, что я не дождусь времени, когда вы примете опять незапятнанное имя вашего отца и дадите мнѣ возможность гордиться передъ свѣтомъ нашимъ родствомъ: все это, навѣрное, достаточно искупаетъ ошибки, произошедшія отъ дѣтства, лишеннаго воспитанія, и бродяжнической юности.
Вивіенъ ( нагибаясь на лошади и положивъ руку на мое плечо ). Добрый другъ мой, сколькимъ я вамъ обязанъ! (оправившись отъ смущенія, продолжаетъ спокойнѣе). Но развѣ вы не видите, что чѣмъ яснѣе и полнѣе становится во мнѣ чувство долга, тѣмъ совѣсть моя дѣлается впечатлительнѣе и больше упрекаетъ меня, и чѣмъ лучше я понимаю моего благороднаго отца, тѣмъ болѣе я долженъ желать сдѣлаться тѣмъ, чего онъ ждалъ отъ своего сына. Неужели, вы думаете, онъ будетъ доволенъ, если увидитъ меня пасущимъ стадо или торгующимся съ колонистами? Развѣ не было любимой его мечтою, чтобъ я избралъ его карьеру? Развѣ не слыхалъ я отъ самихъ васъ, что не будь вашей матери, онъ и васъ-бы уговорилъ вступить въ военную службу? У меня нѣтъ матери. Тысячи-ли я наживу, десятки-ли тысячъ этимъ ремесломъ, отцу моему это не сдѣлаетъ и половины того удовольствія, какое почувствовалъ-бы онъ, еслибы прочелъ имя мое, похваленное въ отчетѣ о военныхъ дѣйствіяхъ? Нѣтъ, нѣтъ! Вы выгнали цыганскую кровь: теперь говоритъ солдатская. О, хоть-бы одинъ день я могъ прославиться на одномъ пути съ нашими славными предками, хоть-бы одинъ день потекли слезы гордости изъ тѣхъ глазъ, которые плакали отъ стыда за меня, чтобъ и она въ своемъ блескѣ, сидя рядомъ съ своимъ любезнымъ лордомъ, сказала: "да, сердцемъ онъ былъ не низокъ!" Не спорьте со мной: это не поведетъ ни къ чему. Молитесь, лучше, чтобы исполнилось мое желанье, потому-что, увѣряю васъ, если я буду осужденъ остаться здѣсь, я громко роптать не стану, я съумѣю двигаться въ этомъ кругу необходимыхъ обязанностей, подобно животному которое приводитъ въ движеніе колесо мельницы! но сердце мое изноетъ, и скоро придется вамъ написать надъ моей могилой эпитафію бѣдного поэта, о которомъ вы говорили, что его настоящее горе была жажда славы: "здѣсь лежитъ тотъ, чье имя было написано на водѣ".
У меня не было отвѣта: это заразителыюе честолюбіе согрѣло кровь въ моихъ жилахъ, заставило и мое сердце биться громче. Среди видовъ первобытной природы при спокойномъ лунномъ сіяніи Новаго-свѣта, Старый-свѣтъ звалъ своего сына и во мнѣ, колонистѣ душой. Но мы все ѣхали-ѣхали, и воздухъ, хоть и живительный, но успокоивающій, возвратилъ меня къ любви мирной природы. Вотъ и овцы, снѣговыми глыбами, спятъ освѣщенныя звѣздами!... слушайте!.... привѣтствіе сторожевыхъ собакъ; вотъ блеститъ свѣтъ изъ полуоткрытой двери. И, остановившись, я громко сказалъ:
-- Нѣтъ, много славы закладывать основаніе сильнаго государства, хоть и не прославятъ вашей побѣды трубы, хоть и не осѣнятъ лавры вашей могилы.
Я оглянулся, въ ожиданіи отвѣта отъ Вивіена, но, прежде нежели я кончилъ говорить, онъ ускакалъ впередъ отъ меня, и я видѣлъ, какъ дикія собаки отбѣгали отъ подковъ его лошади, въ то время, какъ онъ несся по муравѣ при мѣсячномъ сіяньи.