ГЛАВА III.
Недѣли и мѣсяцы проходили, и, наконецъ, пришли отвѣты на письма Вивіена; слишкомъ вѣрно предвидѣлъ ихъ содержаніе. Я зналъ, что отецъ мой не будетъ противиться горячему и обдуманному желанію человѣка, который теперь уже достигъ полной силы разсудка и которому, поэтому, должна была быть предоставлена свобода въ выборѣ своего поприща. Уже много времени спустя увидѣлъ я письмо Вивіена къ моему отцу; его бесѣда мало приготовила меня къ трогательному признанію ума, замѣчательнаго столько-же по своей силѣ, сколько по своей слабости. Родись онъ въ средніе вѣка или подвергнись вліянію религіознаго энтузіасма, онъ, съ своей натурой, сталъ-бы бороться съ врагомъ въ пустынѣ, или пошолъ-бы на невѣрного, босый, замѣнивъ броню власяницей, мечь крестомъ! Теперь нетерпѣливая жажда искупленія приняла направленіе болѣе мірское, но въ его усердіи было что-то духовное. И эта восторженность смѣшивалась съ такой глубокой задумчивостью. Не дайте вы ей исхода, она обратилась бы въ бездѣйственность, или даже въ безуміе; дайте исходъ, она оживитъ и оплодотворитъ на столько-же, на сколько увлечетъ.
Отвѣтъ моего отца на его письмо былъ таковъ, какъ должно было ожидать. Въ немъ припоминались старые уроки о различіи между потребностью къ самосовершенствованію, никогда не безплодною, и болѣзненною страстью къ похвалѣ, которая замѣняетъ совѣсть мнѣніемъ суетнаго свѣта, называя его славой. Но въ своихъ совѣтахъ отецъ не думалъ противиться рѣшимости, такъ твердо направленной, а скорѣе старался руководить ее на предполагаемомъ пути. Необъятно море человѣческой жизни. Мудрость можетъ дать мысль путешествія, но нужно ей сперва взглянуть на свойства корабля и товаровъ, которые придется мѣнять. Не всякое судно, отплывающее изъ Тарса, можетъ привезти золото Офира; но неужели за это гнить ему въ гавани? Нѣтъ, вы дайте ему погулять по вѣтру съ распущенными парусами! Что касается до письма Роланда, я ожидалъ, что въ немъ будетъ и радость и торжество; радости не было, а торжество, хотя и было, но спокойное, серьезное и сдержанное!. Въ согласіи стараго солдата на желаніе сына, въ полномъ сочувствіи къ побужденіямъ, столько сроднымъ его собственной натурѣ, пробивалась видимая грусть: казалось даже, онъ какъ, будто-бы принуждалъ себя къ этому согласію. Нисколько разъ перечитавъ это письмо, я едва разгадалъ чувства Роланда въ то время, какъ онъ писалъ его. Теперь, по прошествіи столького времени, я вполнъ понимаю ихъ. Пошли онъ въ огонь сына мальчикомъ свѣжимъ въ жизни, не знающимъ зла, исполненнымъ чистымъ энтузіасмомъ его собственного юношеского пыла, онъ со всею радостью солдата заплатилъ-бы эту дань своему отечеству; но здѣсь онъ видѣлъ гораздо-менѣе увлеченіе, нежели желаніе искупленія; и съ этою мыслью допускалъ предчувствія, которыя иначе и не имѣли-бы мѣста, такъ что по концу письма можно было подумать, что его писалъ не воинственный Роландъ, а робкая, нѣжная мать. Онъ совѣтовалъ и умолялъ не пренебрегать никакою предосторожностью, убѣждая сына, что лучшіе солдаты всегда были и самые-благоразумные: и это писалъ пылкій ветеранъ, который, во главѣ охотниковъ, влѣзъ на стѣну при ***, съ саблею въ зубахъ!
Но каковы-бы ни были его предчувсівія, Роландъ, получивъ письмо сына, поспѣшилъ исполнить его желаніе, выхлопоталъ ему чинъ въ одномъ изъ дѣйствующихъ въ Индіи полковъ; патентъ, написанный на имя сына, съ приказаніемъ отправиться къ полку какъ можно скорѣе, былъ приложенъ при письмѣ.
Вивіенъ, показывая мнѣ на имя, написанное въ патентѣ, воскликнулъ:
-- Да, теперь я опять могу носить это имя, и оно будетъ священно для меня! Оно поведетъ меня къ славѣ, или мой отецъ, не стыдясь меня, прочтетъ его на моей могилѣ!
Вижу его какъ теперь: онъ стоялъ приподнявъ голову; темные глаза его горѣли какимъ-то торжественнымъ огнемъ, его улыбка была такъ искренна, его лицо выражало столько благородства, какъ прежде не замѣчалъ я никогда. Уже-ли это былъ тотъ человѣкъ, котораго страшный цинизмъ отталкивалъ меня, чье дерзкое покушеніе потрясло всего меня, тотъ, кого я оплакивалъ какъ несчастнаго отверженца? Какъ мало благородство выраженія зависитъ отъ правильности чертъ и отъ соразмѣрности частей лица! На какомъ лицѣ написано достоинство, если не оживлено оно высокою мыслью?