ГЛАВА III.
Солнце садилось, когда я крался по развалинамъ, оставивъ почтовыхъ лошадей у спуска съ горы. Хотя тѣ, къ кому я пріѣхалъ, и знали о возвращеніи моемъ въ Англію, но ожидали они меня не ранѣе слѣдующаго дня. Я предупредилъ разсчетъ ихъ сутками. И теперь, не смотря на все нетерпѣнье, мучившее меня до-сихъ-поръ, я боялся войдти, боялся увидѣть перемѣну, сдѣланную десятью годами въ лицахъ, для которыхъ, въ моей памяти, время не двигалось. Роландъ еще до моего отъѣзда постарѣлъ преждевременно. Отецъ мой тогда былъ въ цвѣтѣ жизни, а теперь подвигался къ закату дней. Матушка, которую я помнилъ еще прекрасною, какъ-будто-бы свѣжесть ея сердца охранила румянецъ щекъ, теперь быть-можетъ.... но я не могъ вынести мысли, что она уже не молода. А Бланшь, которую я оставилъ ребенкомъ! Бланшь, съ которою я постоянно переписывался впродолженіе десяти лѣтъ изгнанія, Бланшь, писавшая ко мнѣ со всѣми мелкими подробностями, которыя составляютъ всю прелесть корреспонденціи, и такъ, что я въ ея письмахъ, видѣлъ соразмѣрное съ самымъ ея почеркомъ развитіе ея ума: ея почеркъ былъ сначала неопредѣленный и дѣтскій, потомъ нѣсколько-принужденъ и переходилъ уже къ первой граціи бѣглой руки, и. наконецъ сдѣлался свободенъ, легокъ и смѣлъ; на послѣдній годъ онъ сталъ твердъ, развязенъ и съ тѣмъ вмѣстѣ совершенно непринужденъ; за-то вмѣстѣ съ усовершенствованіемъ чистописанія, я съ горестью замѣтилъ вкравшуюся въ ея слогъ осторожность: желанія моего возвращенія были выражаемы менѣе отъ ея лица, нежели отъ другихъ, слова прежней дѣтской короткости исчезли; "милый Систи" было замѣнено холодною формулой; "любезный братецъ." Этѣ письма, приходившія ко мнѣ въ странѣ, гдѣ слова дѣвушка и любовь, подобно миѳамъ, призракамъ или eidola, допускались только въ области воображенія, мало-по-малу закрадывались въ затаенные уголки моего сердца, и изъ развалинъ прежняго романа, одиночество и мечта умѣли построить волшебный замокъ будущаго. Мать моя въ своихъ письмахъ никогда не забывала упоминать о Бланшь, о ея ранней понятливости и нѣжной дѣятельности, о ея добромъ сердцѣ и рѣдкомъ характерѣ; изъ этѣхъ картинъ ихъ домашняго быта я видѣлъ, что Бланшь не заглядывалась въ хрусталь, а помогала моей матери въ ея добрыхъ дѣлахъ, ходила съ ней по селенію, учила молодыхъ, утѣшала больныхъ,-- что она по старому рисунку библіотеки моего отца росписала для дяди гербъ со всѣми его подробностями, или порхала вокругъ кресла моего отца, выжидая, чтобъ онъ взглянулъ на какую-нибудь книгу, за которою самому ему подняться всегда было лѣнь. Бланшь сдѣлала новый каталогъ, и, выучивъ его наизусть, знала всегда, изъ какого угла Иракліи вызвать ей духа. Матушка не опустила ни одной изъ этѣхъ подробностей, но, такъ или иначе, она, въ особенности въ два послѣдніе года, никогда не говорила, хороша-ли Бланшь или нѣтъ. Это былъ пренепріятный пробѣлъ. Я все сбирался спросить объ этомъ, прямо-ли или тонко и дипломатично, но не знаю, почему ни разу не рѣшился: ктому-же Бланшь непремѣнно прочла-бы мое письмо.... и какое, мнѣ было дѣло до этого? А если она была дурна, какой вопросъ былъ-бы неумѣстнѣе и для спрашивающаго и для отвѣчающаго? Въ дѣтствѣ у Бланшь было одно изъ тѣхъ лицъ, которыя въ юности могутъ сдѣлаться и прекрасными, и оправдать опасенія, что оно сморщится и станетъ похоже на лицо колдуньи. Да, Бланшь, это сущая правда! Еслибы эти большіе, чорные глаза приняли выраженіе повелительное, вмѣсто нѣжнаго, еслибъ этотъ носъ, который еще не рѣшался, быть ему прямымъ или орлинымъ, принялъ послѣднее очертаніе, съ воинственнымъ, римскимъ и повелительнымъ характеромъ мужественной физіономіи Роланда; еслибъ это лицо, въ дѣтствѣ слишкомъ-худое, дало-бы мѣсто румянцу юности на двухъ выпуклостяхъ подъ висками (воздухъ Кумберланда знаменитъ тѣмъ, что содѣйствуетъ развитію челюстныхъ костей!), еслибъ все это случилось, и оно могло случиться, тогда, о Бланшь, я-бы желалъ, чтобы ты никогда не писала мнѣ всѣ этѣ прекрасныя письма;-- и благоразумнѣе поступилъ-бы я тогда, еслибы не защищалъ такъ упрямо моего сердца противъ голубыхъ глазъ и шолковыхъ башмаковъ красавицы Елены Больдингъ. Соединивъ всѣ этѣ сомнѣнія и предчувствія, ты не удивишься, читатель, почему я такъ осторожно крался по двору, пробрался на другую сторону башни, съ безпокойствомъ глядѣлъ на слишкомъ-высокія, увы! окны залы, освѣщенныя заходящимъ солнцемъ, и не рѣшался войдти, борясь, такъ сказать, съ моимъ собственнымъ сердцемъ.
Шаги! чувство слуха такъ утончается въ Австраліи! шаги, столько-же легкіе, какъ тѣ, которые роняютъ росу съ цвѣтовъ! я подползъ подъ полусводъ башни, закрытый плюшемъ. Кто-то выходитъ изъ маленькой двери въ углу развалинъ; это формы женщины. Не мать-ли моя? Нѣтъ, это, не тотъ ростъ, и походка черезъ-чуръ живая. Она обходитъ кругомъ стѣны, оборачивается, и нѣжный голосъ, странный, но знакомый, ласково, но съ упрекомъ, зоветъ отставшую собаку; бѣдный Джуба! его уши тащутся по землѣ, онъ очевидно въ дурномъ расположеніи; вотъ онъ остановился, поднялъ носъ на воздухъ. Бѣдный Джуба, я оставилъ тебя такимъ складнымъ и живымъ: теперь ты какъ-то обрюзгъ, уходился отъ лѣтъ и сдѣлался тяжолъ какъ Примминсъ. Слишкомъ много заботились о твоихъ чувственныхъ позывахъ, о сладострастный Мавританецъ! Однако, по инстинкту, ты теперь ищешь чего-то, чего время не изгладило изъ твоей памяти. Ты глухъ, на голосъ твоей владычицы, хотя кротокъ онъ и нѣженъ. Такъ, такъ; подойдите, Бланшь: дайте мнѣ хорошенько посмотрѣть на васъ. Проклятая эта собака! она бѣжитъ отъ нея, попала на слѣдъ, идетъ прямо къ своду. Вотъ влѣзла, застрѣла, и визжитъ. И я опять не увижу ея лица: оно исчезло въ длинныхъ космахъ чорной шерсти Джубы. Она цѣлуетъ собаку! Несносная Бланшь, изливать на нѣмое животное то, чему, я увѣренъ, была-бы ужасно-рада не одна добрая, христіанская душа! Джуба напрасно упрямится, его уносятъ. Не думаю я, чтобъ выраженье этихъ глазъ было гордое, и чтобъ при этомъ голосѣ, похожемъ на воркованіе голубя, могъ быть у ней орлиный носъ Роланда.
Я выхожу изъ моей досады, я крадусь за голосомъ. Куда она пошла? Не далеко. Она взбирается на возвышеніе, гдѣ нѣкогда владѣльцы замка творили судъ, откуда видны далекая окрестность и послѣдній лучь заходящаго солнца. Какъ граціозна эта задумчивая поза! Въ какія гармоническія складки одѣваетъ ее платье! какъ вырѣзывается прекрасный образъ на пурпуровомъ небѣ! И вотъ опять этотъ голосъ, веселый какъ у птички: онъ то поетъ, то зоветъ мрачного, четвероногого друга. Она говоритъ ему что-то такое, отъ чего тотъ поднимаетъ свои чорныя уши; я слышу слова: "онъ пріѣдетъ" и "домой".
Мнѣ не видно изъ-за кустовъ и развалинъ, какъ садится солнце, но я чувствую, по свѣжести воздуха, по вечерней тишинѣ, что огненный шаръ не освѣщаетъ болѣе ландшафта. Смотрите, вотъ взошелъ Весперъ; по его знаку, одна за другою, просыпаются и другія звѣзды. Голосъ тоже замолкъ.
Тихо спускается дѣвушка по противоположной сторонѣ возвышенія, и исчезаетъ. Что за прелесть въ сумеркахъ! Посмотрите, опять ея тѣнь скользитъ межъ разваливъ по пустому двору. Темное и вѣрное сердце, отгадываю-ли я воспоминанье, которое руководитъ тобою? Я иду по твоему слѣду вдоль лавровыхъ деревьевъ, и вижу твое лицо, обращенное къ звѣздамъ, это лицо, которое съ грустью наклонялось надо мною передъ разлукой, много лѣтъ тому, назадъ, тамъ на могилѣ, гдѣ сидѣли мы, я мальчикомъ, ты ребенкомъ; вотъ, Бланшь, вотъ твое прекрасное лицо, прекраснѣе всего, что снилось мнѣ въ моемъ изгнаніи? и вотъ уже не вижу я тебя.
-- Бланшь, сестрица, это я! Вотъ мы опять вмѣстѣ, и оба живые межъ мертвыхъ; посмотрите, Бланшь, это я.