ГЛАВА IV.
Я всегда питалъ теплую и нѣжную сыновнюю привязанность къ леди Эллиноръ, независимо отъ ея родства съ Фанни и благодарности, которую порождало во мнѣ ея расположеніе, ибо есть привязанность, по природѣ своей чрезвычайно-своеобразная и иногда доходящая до высокой степени, которая происходитъ отъ соединенія двухъ чувствъ, не часто связанныхъ между собою,-- сожалѣнія и удивленія. Не было возможности не дивиться рѣдкимъ дарованіямъ и высокимъ качествамъ леди Эллиноръ и не имѣть сожалѣнія при видѣ заботъ, безпокойствъ и горестей, мучившихъ женщину, которая, со всей своей чувствительностію, жила тяжелою жизнью мужчины.
Исповѣдь моего отца отчасти уменьшила степень моего уваженія къ леди Эллиноръ, оставивъ во мнѣ грустное убѣжденіе, что она издѣвалась и надъ глубоко-нѣжнымъ сердцемъ отца и надъ восторженнымъ сердцемъ Роланда. Разговоръ, произошедшій между нами, далъ мнѣ возможность судить о ней съ большей справедливостью, и увидѣть, что она дѣйствительно раздѣляла чувство, внушенное ею ученому,-- но что честолюбіе перемогло любовь, и честолюбіе, если и неправильное и въ строгомъ смыслѣ не женское, во всякомъ случаѣ не площадное, не грязное. Изъ намековъ ея и пріемовъ я объяснялъ себѣ и то, почему Роландъ не понялъ ея видимаго предпочтенія къ нему: въ необузданной энергіи старшаго брата она видѣла только двигателя, которымъ надѣялась возбудить флегматическія способности младшаго. Въ странной кометѣ, горѣвшей передъ нею, она думала найдти и утвердить рычагъ, который привелъ-бы въ движеніе звѣзду. И не могъ я утаить мое уваженіе отъ женщины, которая, хотя вышла за мужъ не по любви, но едва связала свою натуру съ человѣкомъ ея достойнымъ, посвятила своему супругу всю жизнь, какъ-будто-бы онъ былъ предметомъ ея перваго романа и дѣвичьяго чувства. Не смотря на то, что ребенокъ шелъ у ней послѣ мужа и что смотрѣла она на судьбу его съ той точки, съ которой эта судьба могла сдѣлаться полезною будущему Тривеніона, нельзя было, однакожъ, признавъ ошибку супружескаго самоотверженія, не удивляться женщинѣ, хотя-бы и обвинивъ мать. Оставивъ эти размышленія, я, съ эгоизмомъ влюбленнаго, посреди грустныхъ мыслей о томъ, что больше не увижу Фанни, почувствовалъ радостный трепетъ. Ужели это было правда, какъ намекала леди Эллиноръ, что Фанни все была привязана къ воспоминанію обо мнѣ, которое, при краткомъ свиданіи, при послѣднемъ прощаньи, пробудилось-бы съ опасностію для ея душевнаго мира? Но слѣдовало-ли мнѣ ласкать такую мысль?
Что могла слышать она о Роландѣ и его сынѣ? Неужели потерянный сынъ былъ еще живъ? Задавая себѣ эти вопросы, я дошелъ до нашей квартиры и нашелъ капитана занятымъ разсматриваніемъ предметовъ, необходимыхъ для переселенца въ Австралію. Старый солдатъ стоялъ у окна, осматривая ручную пилу, топоръ и охотничій ножъ; когда я подошелъ къ нему, онъ, изъ подъ своихъ густыхъ бровей, посмотрѣлъ на меня съ сожалѣніемъ и сказалъ презрительно:
-- Хороши оружія для сына джентельмена -- Кусочикъ стали подъ видомъ меча стоитъ всѣхъ ихъ.
-- Оружіе, которымъ покоряютъ судьбу, всегда благородно въ рукахъ честнаго человѣка, дядюшка!
-- У него отвѣтъ на все -- замѣтилъ капитанъ, улыбаясь и вынимая кошелекъ, чтобъ заплатить купцу.
Когда мы остались одни, я сказалъ ему:
-- Дядюшка, вамъ надо повидаться съ леди Эллиноръ: она поручила мнѣ сказать вамъ это.
-- Ба!
-- Не хотите?
-- Нѣтъ.
-- Дядюшка, мнѣ кажется, она хочетъ сказать вамъ что-то насчетъ.... простите меня.... насчетъ....
-- На счетъ Бланшь?
-- Нѣтъ, насчетъ того, кого я никогда не видалъ.
Роландъ сдѣлался блѣденъ и, падая на кресло, пробормоталъ:
-- Насчетъ его, насчетъ моего сына?
-- Да; но я не думаю, чтобъ надо было ожидать отъ нея непріятнаго извѣстія. Дядюшка, вы увѣрены, что сынъ вашъ умеръ?
-- Что? Какъ вы смѣете.... кто въ этомъ еще сомнѣвается? Умеръ.... умеръ для меня навсегда. Дитя, неужели бы вамъ хотѣлось, чтобъ онъ жилъ на срамъ этихъ сѣдыхъ волосъ?
-- Сэръ, сэръ, простите меня; дядюшка, простите меня; но пожалуйста повидайтесь съ леди Эллиноръ, потому-что, повторяю вамъ, то, что она вамъ скажетъ, не поразитъ васъ непріятно.
-- Не непріятно, и объ немъ?
Невозможно передать читателю отчаяніе, которымъ были полны эти слова.
-- Можетъ-быть -- сказалъ я послѣ долгаго молчанія, ибо я пришелъ въ ужасъ,-- можетъ-быть, если онъ и умеръ, онъ передъ смертью раскаялся во всѣхъ своихъ оскорбленіяхъ вамъ.
-- Раскаялся? ха-ха.
-- Или, если онъ не умеръ....
-- Молчите, молчите.
-- Гдѣ жизнь.... тамъ надежда на раскаяніе.
-- Видите-ли, племянникъ -- сказалъ капитанъ, вставъ и скрестивъ руки на груди -- я желалъ, чтобъ этого имени же произносили никогда. Я еще не проклялъ моего сына; но, еслибы онъ воротился къ жизни, проклятіе могло-бы упасть на него! Вы не знаете, какія мученія произвели во мнѣ ваши слова, и въ ту минуту, когда я открылъ мое сердце другому сыну и нашелъ этого сына въ васъ. Со всѣмъ уваженіемъ къ утраченному, у меня теперь только одна просьба, вы знаете эту просьбу оскорбленнаго сердца: чтобы никогда это имя не доходило до моего слуха!
Сказавъ эти слова, на которыя я не рѣшился отвѣчать, капитанъ принялся безпокойно ходить по комнатѣ, и вдругъ, какъ-будто-бы ему было мало мѣста здѣсь или душила его эта атмосфера, онъ схватилъ свою шляпу и выбѣжалъ на улицу. Оправившись отъ удивленія и смущенія, я бросился за нимъ, но онъ упросилъ меня предоставить его собственнымъ размышленіямъ, такимъ строгимъ и грустнымъ голосомъ, что я не могъ не повиноваться ему. Я зналъ уже во опыту, какъ нужно уединеніе, когда одолѣваетъ горе и волнуется мысль.