ГЛАВА IX.
Прошло нѣсколько дней: мы въ Лондонѣ и отецъ мой съ нами. Роландъ позволялъ Остину разсказать мнѣ его исторію, и узналъ черезъ Остина все слышанное мною отъ Вивіена, и все, что въ его разсказѣ служило къ извиненію прошлаго или подавало надежду на искупленіе въ будущемъ. И Остинъ невыразимо успокоилъ брата. Обычная строгость Роланда миновалась, взглядъ его смягчился, голосъ сталъ тихъ. Но онъ мало говоритъ и никогда не смѣется. Онъ не дѣлаетъ мнѣ вопросовъ, не называетъ при мнѣ своего сына, не вспоминаетъ о путешествіи въ Австралію, не спрашиваетъ, почему оно отложено, не хлопочетъ о приготовленіяхъ къ нему, какъ прежде: у него нѣтъ участія ни къ чему.
Путешествіе отложено до отплытія перваго корабля; я два или три раза видѣлъ Вивіена, и результатъ этихъ свиданій приводитъ меня въ отчаяніе. При видѣ нашего новаго Вавилона, эта смѣсь достатка, роскоши, богатства, блеска, нужды, бѣдности, голода, лохмотьевъ, которые соединяетъ въ себѣ этотъ фокусъ цивилизація, возбудила въ Вивіенѣ прежнія наклонности: ложное честолюбіе, гнѣвъ, злость, и возмутительный ропотъ на судьбу. Была только одна надежная точка -- раскаянье въ винѣ его противъ отца: это чувство не оставляло его, и, основываясь на немъ, я нашолъ въ Вивіенѣ болѣе прямой чести, нежели прежде думалъ. Онъ уничтожилъ условіе, по которому онъ получалъ содержаніе отъ отца.
-- По-крайней-мѣрѣ -- говорилъ онъ -- я не буду ему въ тягость!
Но если съ этой стороны раскаянье казалось искренне, не то было въ его образъ дѣйствій въ отношеніи къ миссъ Тривеніонъ. Его цыганское воспитанье, его дурные товарищи, безпутные Французскіе романы, его театральный взглядъ на интриги и заговоры: все это, казалось, становилось между его пониманіемъ и должной оцѣнкой всѣхъ его проступковъ, и въ особенности послѣдней продѣлки. Онъ, по-видимому, болѣе стыдился гласности, нежели вины; онъ чувствовалъ болѣе отчаянія отъ неудачи, нежели благодарности, за то что избѣжалъ преступленія. Словомъ, не вдругъ можно было переработать дѣло цѣлой жизни, по-крайней-мѣрѣ мнѣ, неискусному мастеру.
Послѣ одного изъ моихъ свиданій съ нимъ, я тихонько прокрался въ комнату, гдѣ сидѣлъ Остинъ съ Роландомъ, и выждавъ благопріятную минуту, когда Роландъ, открывъ свою библію, принялся за нее, какъ я уже прежде замѣтилъ, съ своей желѣзной рѣшимостью, я вызвалъ отца изъ комнаты.
Пизистратъ. Я опять видѣлъ моего двоюроднаго брата. Я не успѣваю такъ, какъ-бы мнѣ хотѣлось. Надо-бы повидать его вамъ.
М. Какстонъ. Мнѣ? Конечно, непремѣнно надо, если я могу быть полезенъ. Но послушается-ли онъ меня?
Пизнапратъ, Я надѣюсь. Человѣкъ молодой часто уважаетъ въ старшемъ то, что считаетъ оскорбительнымъ слушать отъ ровесника.
М. Какстонъ. Можетъ-быть. (Подумавъ), Но ты описываешь мнѣ этого страннаго юношу какъ разбитое судно! За какую часть этихъ обломковъ ухвачусь я спасительнымъ багромъ? Мнѣ кажется, здѣсь не достаетъ всего того, на чтобы мы могли понадѣяться, если-бъ хотѣли спасти другаго: религіи, чести, воспоминаній дѣтства, любви къ домашнему очагу, сыновней покорности, даже и понятія о личной выгодѣ, въ философскомъ смыслѣ этого слова. А я-то, вѣдь я весь свой вѣкъ возился только съ книгами! Другъ мой, я отчаяваюсь!
Пизистратъ. Нѣтъ не отчаивайтесь: вамъ надо имѣть успѣхъ, потому-что, если вы не успѣете, что будетъ съ дядей Роландомъ! Развѣ вы не видите, что его сердце разрывается?
М. Какстонъ. Принеси мнѣ мою шляпу: пойду спасу этого Измаила; не отойду отъ него, покуда онъ не будетъ спасенъ!
Пизистратъ (нѣсколько минутъ, по дорогѣ къ квартирѣ Вивіена). Вы спрашиваете у меня, за что уцѣпиться вамъ. Есть вещь очень надежная, сэръ.
М. Какстопъ. А! какая-же?
Пизистратъ. Привязанность! Въ глубинѣ этого необузданнаго характера лежитъ сердце, способное къ сильной привязанности. Онъ умѣлъ любить свою мать: при ея имени онъ плачетъ, онъ скорѣе-бы умеръ, нежели разстался съ послѣднимъ залогомъ ея любви. Его ожесточила и вооружила увѣренность въ равнодушіи и даже ненависти къ нему отца: я побѣждаю его отвращенье и обуздываю его страсти только разсказами о томъ, какъ этотъ отецъ любилъ его. Вы будете имѣть дѣло съ привязанностью: отчаяваетесь вы?
Отецъ взглянулъ на меня своимъ невыразимо добрымъ и кроткимъ взглядомъ и тихо сказалъ:
-- Нѣтъ.
Мы дошли до дома, гдѣ жилъ Вивіенъ; когда мы стали стучаться въ дверь, отецъ обратился ко мнѣ:
-- Если онъ дома, оставь меня: ты задалъ мнѣ трудную задачу; надо мнѣ разрѣшать ее одному.
Вивіенъ былъ дома, и дверь затворилась за посѣтителемъ. Отецъ остался у него нѣсколько часовъ.
Воротившись домой, я, къ крайнему удивленію, нашолъ съ дядей Тривеніона. Онъ отыскалъ насъ, хотя вѣроятно не безъ затрудненій. Но у Тривеніона добрый порывъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ слабыхъ побужденій, которыя останавливаются при видѣ перваго препятствія. Онъ пріѣхалъ въ Лондонъ нарочно для того, чтобы повидаться съ нами и благодарить насъ. Не думалъ я до этого времени, чтобы столько утонченной деликатности могъ совмѣстить въ себя человѣкъ, котораго постоянныя занятія по неволѣ дѣлали сухимъ и подчасъ угловатымъ въ движеніяхъ и дѣйствіяхъ. Я съ трудомъ узналъ нетерпѣливаго Тривеніона въ этѣхъ выраженіяхъ ласковаго и нѣжнаго уваженія, которое болѣе вызывало признательности, нежели говорило о ней, и которымъ онъ старался дать почувствовать, на сколько онъ обязанъ отцу, не упоминая о винѣ противъ него сына. Роландъ по-видимому едва замѣчалъ эту утонченную и трогательную любезность, которая показывала, на сколько благородная натура Тривеніона сама по себѣ стояла выше той сухости ума и чувства, въ которую погружаются люди практической дѣятельности. Роландъ сидѣлъ у гаснувшаго камина, опустившись весь въ свое глубокое кресло и склонивъ голову на грудь; только по рѣдкимъ приливамъ крови къ его блѣднымъ щекамъ вы бы замѣтили, что онъ отличалъ отъ обыкновеннаго гостя человѣка, котораго дочь онъ помогъ спасти. У министра, у этаго важнаго члена государства, располагавшаго мѣстами, перствами, золотыми жезлами, лентами, не было ничего такого, чѣмъ бы утѣшилась больная душа солдата. Передъ этой бѣдностью, этимъ горемъ, этой гордостью, совѣтникъ короля былъ безсиленъ. Только тогда уже, когда Тривеніонъ собрался ѣхать, что-то близкое къ сознанію благородной цѣли этого посѣщенія какъ-будто-бы нарушило спокойствіе старика, и сверху пробило ледъ: онъ проводилъ Тривеніона до двери, пожалъ ему обѣ руки, повернулся и сѣлъ на прежнее мѣсто. Тривеніонъ подалъ мнѣ знакъ; мы вмѣстѣ спустились по лѣстницѣ и вошли въ комнатку, гдѣ не жилъ никто.
Послѣ нѣсколькихъ замѣчаній на счетъ Роланда, исполненныхъ глубокаго и почтительнаго чувства, и одного поспѣшнаго воспоминанія о его сынѣ, для того, чтобы увѣрить меня, что его покушеніе навсегда останется неизвѣстнымъ, Тривеніонъ обратился ко мнѣ, съ горячностью и настойчивостью, которыя поразили меня.
-- Послѣ всего, что случилось -- воскликнулъ онъ,-- я не могу допустить, чтобъ вы такъ оставили Англію. Не такъ какъ съ вашимъ дядей, я съ вами не соглашусь, чтобъ не было ничего въ моей власти, чѣмъ-бы я могъ отплатить... нѣтъ, я не такъ скажу.... оставайтесь и служите нашему отечеству дома: это моя просьба, это просьба Эллиноръ. При всей моей власти, хоть можетъ-быть и трудно, будетъ, но я все таки отыщу что-нибудь такое, что вамъ понравится.
Потомъ Тривеніонъ съ лестной стороны говорилъ о правахъ моего рожденія и способностей на важныя мѣста, и развернулъ передо мной картину политической дѣятельности, ея выгодъ и отличій, которая на минуту по-крайней-мѣрѣ заставила сердце мое биться и грудь волноваться сильнѣе, но въ то-же время -- была-ли это безразсудная гордость?-- я почувствовалъ, что для меня мучительна и унизительна мысль быть обязаннымъ моей карьерой отцу женщины, которую я любилъ и которой не смѣлъ искать: болѣе-же всего оскорбило-бы меня сознаніе, что мнѣ заплатили за услугу, вознаградили меня за потерю. Разумѣется я не могъ приводить этѣ причины, къ тому-же великодушіе и краснорѣчіе Тривеніона на первый мигъ до того тронули меня, что я могъ только изъявить ему мою признательность и обѣщать ему, пообдумавъ, извѣстить его о моемъ рѣшеніи.
Онъ былъ вынужденъ удовольствоваться этимъ обѣщаніемъ, и сказалъ, чтобъ я писалъ къ нему въ его любимое помѣстье, куда отправлялся въ тотъ-же день, оставивъ меня. Я оглянулъ кругомъ скромную комнатку бѣднаго дома, и слова Тривеніона вновь явились передо мною какъ отблескъ золотаго свѣта. Я вышелъ на открытый воздухъ, и побрелъ по оживленнымъ улицамъ, взволнованный и безпокойный.