ГЛАВА X.
Прошло еще нѣсколько дней; большую часть каждаго изъ нихъ отецъ проводилъ въ квартирѣ Вивіена. Но онъ ничего не говорилъ о своемъ успѣхѣ, умолялъ меня не спрашивать его объ этомъ, и даже на время прекратить мои посѣщенія Вивіена. Дядя отгадалъ или зналъ обязанность, которую принялъ на себя его братъ: я замѣтилъ, что всякій разъ, когда Остинъ тихо сбирался идти, глаза его свѣтились, и краска лихорадочно приливала къ щекамъ. Наконецъ, однимъ утромъ, отецъ подошелъ ко мнѣ съ дорожнымъ мѣшкомѣ въ рукѣ, и сказалъ:
-- Я отправлюсь на недѣлю или на двѣ. Не отходи отъ Роланда до моего возвращенья.
-- Съ нимъ?
-- Съ нимъ.
-- Это хорошій знакъ.
-- Надѣюсь: это всё, что я могу сказать покуда.
Не прошло и недѣли, когда я получалъ отъ моего отца письмо, которое предлагаю читателю, и вы можете судить, до какой степени онъ былъ занятъ обязанностью добровольно на себя принятою, если замѣтите, какъ мало, говоря относительно, это письмо содержитъ мелочныхъ и педантическихъ выходокъ (да простится мнѣ послѣднее слово! оно здѣсь совершенно у мѣста), которыя обыкновенно не покидали моего отца, даже въ самыхъ трудныхъ положеніяхъ его жизни. Здѣсь онъ, какъ-будто навсегда, бросилъ книги, и, положивъ передъ глазами своего питомца сердце человѣческое, сказалъ:
-- Читай и разучивайся!
Къ Пизистрату Какстонъ.
"Любезный Сынъ!
"Не нужно говорить тебѣ какія препятствія пришлось побѣждать мнѣ, ни повторять всѣ средства, которыя, дѣйствуя по твоимъ справедливымъ внушеніямъ, употребилъ я на то, чтобы пробудить чувства давно уснувшія или смутныя, и заглушить другія спозаранку дѣятельныя и сильно развившіяся. Все зло состояло въ слѣдующемъ: въ одномъ лицѣ были совмѣщены знаніе человѣка взрослаго во всемъ дурномъ и незнаніе ребенка во всемъ хорошемъ. Какая неимовѣрная острота въ дѣлахъ чисто-житейскихъ! Какая грубая и непостижимая тупость въ отвлеченныхъ понятіяхъ о правомъ и неправомъ! То я напрягаю весь бѣдный умъ мой, чтобы помочь ему въ борьбѣ съ запутанными тайнами общественной жизни, то вожу непокорные пальцы по букварю самыхъ очевидныхъ нравственныхъ правилъ. Здѣсь іероглифы, тамъ буквы какъ на вывѣскахъ! Но покуда есть въ человѣкѣ способность къ привязанности, все еще можно дѣйствовать на его натуру. Надо смести весь соръ, которымъ завалена она, пробить дорогу къ этой натурѣ, и начать воздѣлыванье сызнова: это средство единственное.
"Постепенно я нашелъ эту дорогу, терпѣливо дождавшись, покуда грудь, довольная своимъ отдыхомъ, выбросила весь свои мусоръ, ни раза не ворча, не дѣлая даже упрековъ, повидимому сочувствуя ему и стараясь, чтобы онъ, выражаясь словами Сократа, осудилъ самъ себя. Когда я увидѣлъ, что онъ уже не боится меня, что мое общество сдѣлалось для него удовольствіемъ, я предложилъ ему небольшое путешествіе, не сказавъ куда.
"Избѣгая, какъ можно болѣе, большую сѣверную дорогу (потому-что я, ты и самъ догадываешься, боялся подлить масла на огонь), а гдѣ это оказывалось невозможнымъ, путешествуя ночью, я довелъ его въ окрестности старой башня. Я не хотѣлъ вводить его подъ эту кровлю; но ты знаешь небольшую гостинницу, въ трехъ миляхъ отъ рѣки, гдѣ еще есть форели: въ ней-то поселились мы.
"Я привелъ его въ селеніе, не говоря никому, кто онъ. Я заходилъ съ нимъ въ хижины и наводилъ рѣчь на Роланда. Ты знаешь, какъ обожаютъ твоего дядю; ты знаешь, какіе анекдоты о его рыцарской горячей юности, о его доброй и благотворительной старости сыплются съ болтливыхъ устъ! Я заставилъ его смотрѣть собственными глазами, слушать собственными ушами, какъ любятъ и уважаютъ Роланда всѣ знающіе его, кромѣ его роднаго сына. Потомъ я водилъ его по развалинамъ (все-таки не давая ему войдти въ домъ), потому-что этѣ развалины ключъ къ характеру Роланда: глядя на нихъ объясняешь себѣ трогательную слабость его фамильной гордости. Тамъ на мѣстѣ, не трудно отличить это чувство отъ нахальнаго высокомѣрія счастливцевъ этого міра, и понять, что оно немного превышаетъ простое уваженіе къ смерти, нѣжное поклоненіе могилѣ. Мы садились на грудахъ камней поросшихъ мохомъ, и тутъ-то объяснялъ я ему, чѣмъ Роландъ былъ въ молодости и что мечталъ онъ найти въ томъ, кто будетъ его сыномъ. Я показывалъ ему могилы его предковъ, и объяснялъ ему, почему онѣ были священны въ глазахъ Роланда. Много уже успѣлъ я сдѣлать, когда онъ изъявилъ желаніе войдти въ домъ, который долженъ былъ принадлежать ему, но мнѣ не трудно было заставить его самого отвѣчать на это требованіе, словами:
"-- Нѣтъ, мнѣ надо сначала сдѣлаться достойнымъ этого!
"Потомъ, ты-бы засмѣялся, злой сатирикъ, если-бы послушавъ, какъ объяснялъ я этому остроумному юношѣ, что мы, простые люди, понимаемъ подъ словомъ home, сколько въ этомъ понятіи истины и довѣрія, простой святости, неимовѣрнаго счастья, которое относится къ свѣту, какъ совѣсть къ уму человѣческому. Послѣ этого я завелъ рѣчь о его сестрѣ, которую до-тѣхъ-поръ онъ едва-ли называлъ когда, и о которой, повидимому, мало заботился. Я ввелъ ея образъ, чтобъ прикрасить образъ отца и пополнить картину семейнаго счастья. Вы знаете, сказалъ я, что еслибы Роландъ умеръ, обязанность ея брата -- замѣнить его мѣсто, защищать ея невинность, ея имя. Стало-быть доброе имя что-нибудь значитъ. Стало-быть отецъ вашъ не даромъ такъ высоко цѣнитъ его. Вы-бы любили ваше имя, еслибы знали, что сестра гордится поддержать его!
"Покуда мы говорили, неожиданно прибѣжала Бланшь, и бросилась въ мои объятія. Она посмотрѣла на него какъ на чужаго, но я видѣлъ, что колѣнки его задрожали. Она кажется ужъ собиралась протянуть ему руку, но я удержалъ ее. Неужели я былъ жестокъ? Такъ подумалъ онъ по-крайней-мѣрѣ. Отпустивъ ее, я отвѣчалъ на его. упрекъ:
"-- Ваша сестра часть дома. Если вы считаете себя достойнымъ принадлежать къ нему, идите предъявить ваши права: я ничего не имѣю противъ этого.
"-- У ней глаза моей матери,-- сказалъ онъ, и отошолъ.
"Я далъ ему помечтать надъ развалинами, а самъ зашолъ провѣдать твою бѣдную мать и объяснить ей, почему я еще не могу воротиться домой. Короткое свиданье съ сестрою произвело на него глубокое впечатлѣніе. Теперь я дошолъ до того, что кажется мнѣ главнымъ затрудненіемъ. Онъ горячо желаетъ искупить свое доброе имя и вернуться къ родному очагу: до-сихъ-поръ все хорошо. Но онъ все еще не можетъ смотрѣть на честолюбіе иначе, какъ глазами смертными, и съ точки зрѣнія осязаемыхъ выгодъ. Онъ все еще мечтаетъ, что болѣе всего нужно ему нажить денегъ, добиться власти и одного изъ тѣхъ выигрышей большой лоттереи, которые нерѣдко достаются намъ легче съ помощью нашихъ пороковъ, нежели съ помощью добродѣтелей (здѣсь слѣдуетъ цитатъ изъ Сенеки, который выпущенъ какъ ненужный). Онъ даже не всегда понимаетъ меня, или, если понимаетъ, считаетъ за сухаго книжника, когда я внушаю ему, что, будь онъ бѣденъ, неизвѣстенъ и находись онъ въ самомъ низу колеса фортуны, мы все-таки могли-бы уважать его. Онъ предполагаетъ, что для того, чтобы искупить свое имя, стоитъ ему только прикрыть его наружнымъ лоскомъ. Не сочти меня за пристрастнаго отца, если я прибавлю здѣсь, что надѣюсь въ этомъ дѣлѣ не безъ пользы употребить тебя. Завтра, на обратномъ пути въ Лондонъ я намѣренъ поговорить съ нимъ о тебѣ, о твоихъ видахъ на будущее: о послѣдствіяхъ узнаешь.
"Въ эту минуту (уже за полночь) я слышу его шаги въ комнатѣ надо мною. Окно отворяется.... въ третій разъ; да позволитъ небо, чтобъ онъ понялъ настоящую астрологію звѣздной системы! Вотъ онѣ, этѣ звѣзды: свѣтлыя, благосклонныя; а я хлопочу о томъ, чтобы связать эту блуждающую комету съ гармоніей всѣхъ этихъ міровъ! Задача лучшая задачи астрологовъ и астрономовъ: кто изъ нихъ можетъ развязать поясъ Оріона? Но кому изъ насъ не позволилъ Богъ имѣть вліяніе на движеніе и орбиту души человѣческой?
"Всегда любящій тебя отецъ
О. К."
Два дня по полученіи этого письма, пришло слѣдующее, и, хотя я и охотно-бы выпустилъ обращенія ко мнѣ, которыя нельзя не приписать отцовскому пристрастію, но ихъ нужно удержать по связи ихъ съ Вивіеномъ, почему я и долженъ отдать этѣ лестныя похвалы на снисходительный судъ моихъ читателей.
"Любезный сынъ!
"Я не ошибся на счетъ впечатлѣнія, котораго ожидалъ отъ твоей простой исторіи. Не останавливая его вниманія на противоположности его образу дѣйствій, я просто описалъ ему ту сцену, когда, въ борьбѣ между долгомъ и любовью, ты явился спросить нашего совѣта и помощи; какъ Роландъ далъ тебѣ сеичасъ-же совѣтъ все сказать Тривеніону и какъ, въ этомъ горѣ, какое, въ юности, сердце едва переноситъ, ты инстинктивно обратился къ правдѣ, и правда спасла тебя отъ кораблекрушенія. Я передалъ ему твою безмолвную и мужественную борьбу, твою рѣшительность не дать эгоизму совратить тебя отъ цѣлей того духовнаго испытанія, которое мы называемъ жизнію. Я показалъ тебя такимъ, какимъ ты всегда былъ: заботливымъ о насъ, принимавшимъ участіе во всемъ до насъ касающемся, улыбающимся намъ, чтобъ мы не могли догадаться, что ты плачешь иногда! О, сынъ мой, сынъ мой! уже-ли ты думаешь, что, въ то время, я не чувствовалъ и не молился за тебя? Покуда онъ былъ тронутъ моимъ смущеніемъ, я отъ любви твоей перешолъ къ твоему честолюбію. Я показалъ ему, что и ты испыталъ это тревожное безпокойство, столько свойственное молодымъ пылкимъ натурамъ; что и у тебя есть сны о счастіи, притязанія на успѣхъ. Но я изобразилъ это честолюбіе его настоящими красками: то не было желаніе личнаго чувства сдѣлаться чѣмъ-нибудь для себя одного, чѣмъ-нибудь, взобравшимся на одну или двѣ ступеньки по общественной лѣстницѣ, только для удовольствія смотрѣть свысока на тѣхъ, кто остался ниже,-- нѣтъ, то былъ теплый порывъ великодушнаго сердца; твое честолюбіе заключалось въ томъ, чтобъ вознаградить потери отца, польстить его слабостямъ въ его суетномъ желаніи извѣстности, замѣнить дядѣ того, кого потерялъ онъ въ своемъ наслѣдникѣ, направить успѣхъ свой къ цѣлямъ полезнымъ, интересы твои, къ интересамъ твоего семейства; ты искалъ награды въ гордой и признательной улыбкѣ тѣхъ, кого ты любишь. Вотъ къ чему стремилось твое честолюбіе, мой милый анахронизмъ! И когда, заключая мой очеркъ, я сказалъ:
"-- Простите меня: вы не знаете, какой восторгъ чувствуетъ отецъ, когда, отпустивъ отъ себя сына на поприще жизни, онъ можетъ такъ говорить и думать о немъ? Но не въ этомъ, вижу я, ваше честолюбіе. Поговоримъ о томъ, какъ-бы намъ нажить денегъ, да проѣхаться по скучному свѣту въ каретѣ четверней!
"Двоюродный братъ твой впалъ въ глубокую думу, и когда онъ очнулся отъ нее, это было похоже на пробужденіе земли послѣ весенней ночи: голыя деревья произвели почки.
"И, нѣсколько времени спустя, онъ присталъ ко мнѣ съ просьбой, чтобъ я позволилъ ему, съ согласія его отца, ѣхать съ тобою въ Австралію. Единственный отвѣтъ, который далъ я ему до-сихъ-поръ, былъ выраженъ вопросомъ:
"-- Спросите себя сами, долженъ-ли я допустить это? Я не могу желать, чтобы Пизистратъ измѣнился, и если вы не сойдетесь съ нимъ во всѣхъ убѣжденіяхъ и предположеніяхъ, долженъ-ли я подвергать его опасности, что вы передадите ему ваше понятіе о свѣтѣ и привьете ему ваше честолюбіе?
"Онъ былъ пораженъ, и на столько скроменъ, что и не пытался возражать.
"Недоумѣніе, выраженное мною ему, Пизистратъ, то, которое я чувствую; и не сердись за мои выраженія: только этимъ, простымъ способомъ, не какими-нибудь тонкими аргументами могу я объясняться съ этимъ необтесаннымъ Скиѳомъ, который точно изъ какихъ-нибудь степей бѣжитъ цѣловать меня въ портикѣ.
"Съ одной стороны, что будетъ съ нимъ въ старомъ-свѣтѣ? Въ его лѣта, съ его непосидчивостію невозможно будетъ удержать его съ нами въ нашихъ кумберландскихъ развалинахъ: скука и нетерпѣніе разрушили-бы все, что намъ удалось сдѣлать. А пустить его по одному изъ тѣхъ путей, гдѣ и безъ того давка отъ соревнователей, бросить его въ среду этихъ неравенствъ общественной жизни, отдать его на съѣдѣніе всѣмъ этимъ искушеніямъ, на которыя онъ и безъ того такъ падокъ; это опытъ, который, боюсь я, будетъ не по-силамъ его еще не полному обращенію. Въ новомъ-свѣтѣ, его силы безъ сомнѣнія найдутъ лучшее поле, и даже бродяжническія и дикія привычки его дѣтства получатъ полезное приложеніе. Жалобы на неравенство просвѣщеннаго свѣта, встрѣчаютъ болѣе легкое, хотя болѣе рѣзкое возраженіе отъ политико-экономовъ, нежели отъ стоиковъ. "Вы не любите ихъ, вы находите что трудно покориться имъ,-- говоритъ политико-экономъ, но это -- законы просвѣщеннаго государства, и вы не въ силахъ измѣнить ихъ. Люди поумнѣе васъ брались за это, и не успѣли, хотя и оборачивали землю вверхъ-ногами! Хорошо; но земля обширна: ступайте туда, гдѣ нѣтъ просвѣщенныхъ государствъ. Неравенства стараго свѣта исчезаютъ въ новомъ! Переселеніе -- отвѣтъ природы на возмущеніе противъ искусства. Вотъ что говоритъ политико-экономы и увы! даже въ твоемъ положеніи, сынъ мой, я не нашелъ-бы возраженій на эти сужденія. Я понимаю также, что Австралія лучше всякаго другаго мѣста откроетъ клапанъ для желаній и побужденій твоего двоюроднаго брата, но знаю я и другую истину, что не позволительно честному человѣку развращать себя въ пользу другихъ. Это единственная истина изъ высказанныхъ Жанъ-Жакомъ, съ которой я могу согласиться! Чувствуешь-ли ты въ себѣ довольно силы, чтобъ устоять противъ всѣхъ вліяній такого сообщества, довольно силы, чтобы нести его ношу такъ-же, какъ и свою; будешь-ли ты на столько бдителенъ, чтобы умѣть отвратить этѣ вліянія отъ тѣхъ, кого ты взялся руководить и чья участь тебѣ повѣрена? Подумай хорошенько объ этомъ, потому-что отвѣтъ твой не долженъ быть слѣдствіемъ великодушнаго порыва. Я думаю, что твой двоюродный братъ подчиняется тебѣ съ искреннимъ желаніемъ исправленія, но между желаніемъ и твердымъ исполненіемъ разстояніе необъятное, даже для лучшаго изъ насъ. Будь это не для Роланда и имѣй я на зерно меньше довѣрія къ тебѣ, я бы не допустилъ мысли возложить на твои молодыя плеча такую страшную отвѣтственность. Но всякая новая отвѣтственность для человѣка дѣльнаго новая опора добродѣтели; а я теперь только прошу тебя вспомнить, что твоя новая обязанность важна и священна, и что ты не долженъ брать ее на себя, не измѣривъ вполнѣ силы, которою долженъ будешь нести ее.
"Черезъ два дни мы будемъ въ Лондонѣ. Твой, какъ и всегда, нѣжно-любящій
О. К.
Я читалъ это письмо въ моей комнатѣ, и едва успѣлъ его кончить, какъ, поднявъ глаза, увидѣлъ, что противъ меня стоитъ Роландъ.
-- Это отъ Остина,;-- спросилъ онъ; потомъ, помолчавъ съ минуту, сказалъ, самымъ покорнымъ тономъ: -- читать мнѣ? да можно-ли?
Я подалъ ему письмо, и отошелъ на нѣсколько шаговъ, чтобы онъ не подумалъ, что я наблюдаю за нимъ, покуда онъ читаетъ. Я только замѣтилъ, что онъ дошолъ до конца, по тяжкому и безпокойному вздоху, но это не былъ вздохъ отчаянья. Тогда я обернулся, глаза наши встрѣтились: во взглядѣ Роланда былъ и вопросъ и просьба; я понялъ все это вдругъ.
-- Успокойтесь, дядюшка,-- сказалъ я съ улыбкой,-- я все это обдумалъ, и ни мало не боюсь послѣдствій. Прежде нежели мой отецъ написалъ это, то, о чемъ онъ говоритъ, успѣло сдѣлаться моимъ тайнымъ желаніемъ. Что касается до нашихъ прочихъ спутниковъ, ихъ простыя натуры устоятъ противъ всѣхъ этихъ софизмовъ.... но онъ и безъ того уже на половину вылечился отъ нихъ. Отпустите его со мной, и когда онъ вернется, онъ будетъ достоенъ мѣста въ вашемъ сердцѣ, на-равнѣ съ Бланшь. Я чувствую это, и обѣщаю вамъ: не бойтесь за меня! Эта обязанность будетъ талисманомъ для самаго меня. Я буду остерегаться всякой ошибки, которую можетъ-быть иначе бы и сдѣлалъ, чтобы не подать ему примѣра къ заблужденію,
Я знаю, что въ юности, въ предразсудкѣ о первой любви, мы бываемъ расположены вѣрить, что единственное счастье -- любовь и обладаніе любимымъ предметомъ. Но я смѣло утверждаю, что, когда дядя открылъ мнѣ свои объятья и назвалъ меня надеждой своей старости, опорой своего дома, въ то время, какъ сладкіе звуки похвалъ отца все еще раздавались въ моемъ слухѣ, я смѣло утверждаю, что я испыталъ блаженство болѣе полное, нежели еслибы Тривеніонъ положилъ руку Фанни въ мою и сказалъ: "она ваша."
Дѣло было рѣшено, день отъѣзда назначенъ. Безъ сожалѣнія написалъ я къ Тривеніону, и отказался отъ его предложеній. Эта жертва была вовсе не такъ велика, если даже отложить въ сторону весьма-понятную гордость, которая сначала подвинула меня, какъ покажется она инымъ, потому-что, при моемъ довольно-безпокойномъ характеръ, я все время моей жизни стремился не къ тѣмъ цѣлямъ, которыхъ домогаются ставящіе на границахъ честолюбія изображенія двухъ земныхъ идоловъ, власти и знатности. Развѣ не былъ я за сценой, развѣ не видѣлъ я, сколькихъ радостей стоило Тривеніону домогательство власти, какъ мало счастья знатность дала человѣку подобно лорду Кастльтонъ, обладавшему столькими счастливыми свойствами? Между-тѣмъ первая изъ этѣхъ натуръ было столько-же рождена для власти, сколько послѣдняя для знатности! Удивительно, съ какою щедростью провидѣнье вознаграждаетъ за частныя обиды фортуны. Независимость или благородное стремленіе къ ней; привязанность съ ея надеждами и сокровищами; жизнь съ помощью искусства, только приспособленная лучше показать природу, въ которой физическія удовольствія чисты и здоровы, гдѣ нравственныя способности развиваются соотвѣтственно съ умственными, и сердце въ ладу съ головой: будто-бы это пустая цѣль для честолюбія, и будто-бы она такъ недосягаема для человѣка, "Познай самаго себя," говоритъ древняя философія. "Усовершенствуй самаго себя," говоритъ новая. Главная цѣль временнаго гостя міра не въ томъ, чтобы истратить всѣ свои страсти и способности на видимыя вещи, которыя онъ оставитъ за собою; онъ обязанъ воздѣлывать внутри себя то, что можетъ онъ взять съ собою въ вѣчность. Мы всѣ здѣсь похожи на школьниковъ, которыхъ жизнь начинается тамъ, гдѣ кончается школа; наши битвы съ школьными товарищами, игрушки, которыя мы дѣлили съ ними, имена, которыя вырѣзывали высоко или низко на стѣнахъ, на столахъ -- долго-ли объ всемъ этомъ помнимъ мы впослѣдствіи? По мѣрѣ того, какъ будутъ копиться надъ нами новыя событія, могутъ-ли прежнія проноситься въ памяти иначе, нежели улыбкой или вздохомъ? Оглянитесь на ваши школьные годы, и отвѣчайте?