LХХІI.
Черный Левъ былъ такъ далеко, и они ѣхали туда такъ долго, что Долли, несмотря на сильныя, очевидныя доказательства въ дѣйствительности послѣднихъ событій, все еще не могла освободиться отъ мысли, что она видитъ сонъ, который длится цѣлую ночь. Даже, когда карета остановилась передъ Чернымъ Львомъ, и хозяинъ этой гостиницы вышелъ изъ ярко освѣщеннаго дома, радостно ихъ привѣтствовалъ и помогъ выйти изъ экипажа, она все еще не вполнѣ убѣдилась, что видитъ и слышитъ это своими собственными, настоящими чувствами.
А между тѣмъ, у дверецъ кареты стояли Эдвардъ Честеръ и Джой Уиллитъ, ѣхавшіе, какъ видно, слѣдомъ за ними, въ особой каретѣ; и это была такая странная, необъяснимая исторія, что Долли тѣмъ больше вѣрила, что видитъ только сонъ. Но когда явился мистеръ Уиллитъ -- самъ старый Джонъ Уиллитъ,-- такой толстоголовый и неповоротливый, съ такимъ ужаснымъ двойнымъ подбородкомъ, какого не изобрѣло бы самое живое воображеніе въ самомъ смѣломъ своемъ полетѣ -- тогда опамятовалась она и увѣрила себя, наконецъ, что не спитъ.
И Джой безъ руки -- онъ, статный, красивый, бодрый молодецъ. Когда Долли глядѣла на него и вспоминала о тягостяхъ, какія онъ, вѣроятно, перенесъ, и объ отдаленныхъ мѣстахъ, гдѣ странствовалъ; когда спрашивала себя, кто же ходилъ за нимъ, и надѣялась, что женщина, заботившаяся о немъ, была столько же добра и снисходительна и нѣжна, какъ и сама она была бы въ такомъ случаѣ,-- крупныя слезинки выступили на ея прекрасные глаза, одна за другою, мало-по-малу; наконецъ, она не могла ихъ дольше удерживать и при всѣхъ начала горько рыдать.
-- Теперь никому намъ нечего бояться, Долли,-- говорилъ ей ласково отецъ.-- Мы ужъ никогда теперь не разстанемся другъ съ другомъ. Утѣшься, душа моя, будь весела.
Слесарша едва ли не лучше его знала, о чемъ плакала дочь. Но мистриссъ Уарденъ теперь совершенно перемѣнилась,-- хотя эту пользу принесъ бунтъ; она присовокупила къ голосу мужа свой собственный голосъ и утѣшала дочь тѣми же доводами.
-- Можетъ статься,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ старшій, медленно осмотрѣвшись прежде вокругъ себя:-- она голодна. Это немудрено повѣрьте... я самъ голоденъ.
Черный Левъ, который, подобно старому Джону, Богъ знаетъ какъ долго ждалъ ужина, радостно ухватился за эти слова, будто за какое-нибудь философское открытіе, необычайно глубокое и удивительно остроумное; столъ былъ уже накрытъ, и они тотчасъ сѣли за ужинъ.
Бесѣда была не слишкомъ оживленна; у нѣкоторыхъ и аппетитъ былъ не очень силенъ. Но въ общихъ этихъ отношеніяхъ старый Джонъ поступалъ прекрасно, вознаграждая собою упущенія другихъ, и отличился необыкновенно.
Впрочемъ, не краснорѣчіемъ собственно щеголялъ тутъ мистеръ Уиллитъ, ибо тутъ не было ни одного изъ его старинныхъ пріятелей для "ободренія"; а обращаться къ Джою онъ не осмѣливался, имѣя какое-то недоброе предчувствіе, что сынъ,-- оскорби его хоть немножко,-- прибьетъ Чернаго Льва ни за что, ни про что въ его собственномъ домѣ, и потомъ ту жъ минуту навсегда убѣжитъ въ Китай или въ какое-нибудь другое далекое, невѣдомое царство, пока потеряетъ и другую руку съ прибавкою, пожалуй, еще обѣихъ ногъ и котораго-нибудь глаза, если не обоихъ. Напротивъ, каждую паузу наполнялъ мистеръ Уиллитъ оригинальными пантомимическими представленіями и въ нихъ-то отличался,-- по мнѣнію Чернаго Льва, нѣсколько лѣтъ очень коротко его знавшаго,-- до такой степени, что превзошелъ самого себя и всѣ ожиданія самыхъ усердныхъ друзей своихъ.
Предметъ, занимавшій душу мистера Уиллита и вызывавшій эти пантомимы, былъ не иное что, какъ тѣлесное уродство сына, въ которое онъ все еще не вѣрилъ или не могъ этого понять. Словомъ, при первой ихъ встрѣчѣ, замѣтно было, что онъ въ сильномъ затрудненіи ходилъ на кухню и уставлялъ тамъ глаза на огонь, будто ища своего привычнаго совѣтника въ сомнительныхъ и трудныхъ дѣлахъ. Но какъ въ Черномъ Львѣ не было котла, а собственный его котелъ бунтовщики такъ разбили, что онъ уже не годился для услугъ, то мистеръ Уиллитъ принужденъ былъ возвратиться въ совершенномъ недоумѣніи и смущеніи; въ этомъ состояніи употреблялъ онъ самыя странныя средства разрушить свое сомнѣніе, какъ, напримѣръ, ощупывалъ рукавъ на сюртукѣ сына, будто полагая, не спряталась ли тамъ недостающая рука; то осматривалъ весьма тщательно себя и всѣхъ прочихъ, будто убѣждаясь, что обыкновенный даръ природы бываютъ двѣ руки, а не одна; то сидѣлъ по цѣлымъ часамъ въ глубокомъ раздумьѣ, будто усиливаясь представить себѣ видъ Джоя въ его дѣтскихъ лѣтахъ и припомниить, была ли у него тогда также одна рука или было двѣ; такимъ образомъ, заводилъ онъ еще много другихъ разсужденій.
Увидѣвъ себя за этимъ ужиномъ въ кругу лицъ, съ которыми встарину былъ такъ хорошо знакомъ, мистеръ Уиллитъ съ необыкновенною быстротою и живостью возвратился къ этому предмету, вдругъ рѣшившись объяснить его себѣ теперь или никогда. Нѣсколько разъ, когда ротъ набитъ былъ у него дополна, онъ клалъ ножикъ и вилку и пристально смотрѣлъ на сына -- особливо на изуродованную его сторону; потомъ медленно оглядывался по всему столу, пока попадалъ на кого-нибудь; послѣ того торжественно качалъ головою, трепалъ его по плечу, моргалъ глазами или, собственно говоря, засыпалъ глазами на минуту, и потомъ, съ вторичнымъ покачиваніемъ головы, бралъ ножикъ съ вилкою и продолжалъ ѣсть. Иногда, въ разсѣянности, клалъ въ ротъ кусокъ и забывалъ о немъ, съ удивленіемъ глядя на Джоя, какъ тотъ рѣзалъ себѣ мясо одной рукою, и въ такомъ положеніи оставался до тѣхъ поръ, пока, подавившись кускомъ, снова не приходилъ въ себя. То прибѣгалъ онъ къ небольшимъ лукавствамъ, прося, напримѣръ, сына подать соль, перецъ, уксусъ, горчицу -- вообще, что-нибудь такое, что стояло на сторонѣ его отстрѣленной руки -- и пристально замѣчалъ, какъ онъ подастъ. Такими опытами убѣдился онъ напослѣдокъ въ справедливости своего замѣчанія и, помолчавъ еще разъ дольше обыкновеннаго, положилъ ножикъ съ вилкою по обѣимъ сторонамъ тарелки, сдѣлалъ сильный хлебокъ изъ кружки, стоявшей подлѣ, и, все неподвижно устремивъ глаза на Джоя, тяжело перевелъ дыханіе, наконецъ, обвелъ медленнымъ взглядомъ всѣхъ собесѣдниковъ и промолвилъ:
-- Она отстрѣлена?
-- Клянусь святымъ Георгіемъ,-- сказалъ Черный Левъ, ударивъ рукою по столу:-- наконецъ, онъ угадалъ!
-- Да, сэръ,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ съ такимъ лицомъ, какъ человѣкъ, который самъ въ себѣ чувствуетъ, что заслужилъ комплиментъ,-- она отстрѣлена.
-- Скажи ему, гдѣ это случилось,-- сказалъ Черный Левъ Джою.
-- При защитѣ саваннъ, батюшка.
-- При защитѣ салванновъ,-- повторилъ тихо мистеръ Уиллитъ и опять осмотрѣлся вокругъ всего стола.
-- Въ Америкѣ, тамъ, гдѣ идетъ война,-- сказалъ Джой.
-- Въ Америкѣ, гдѣ идетъ война,-- повторилъ мистеръ Уиллитъ.-- Она отстрѣлена при защитѣ салванновъ въ Америкѣ, гдѣ идетъ война.-- Онъ продолжалъ тихо про себя повторять эти слова,-- то же самое и тѣми же самыми словами говорено ужъ ему было, по крайней мѣрѣ, пятьдесятъ разъ прежде,-- всталъ, обошелъ вокругъ стола къ Джою, пощупалъ его пустой рукавъ отъ конца до отпиленнаго мѣста локтя, пожалъ ему руку, закурилъ трубку на огнѣ, сильно затянулся и пошелъ къ дверямъ; у дверей еще разъ оглянулся назадъ, протеръ глаза исподомъ указательнаго пальца и проговорилъ, заикаясь: "Мой сынъ руку... отстрѣлена... при защитѣ тѣхъ... салвановъ... въ Америкѣ... гдѣ идетъ война". Съ этими словами удалился и ужъ не возвращался въ этотъ вечеръ.
Потомъ всѣ разошлись одинъ за другимъ, подъ разными предлогами, выключая Долли, которая одна сидѣла все еще на мѣстѣ. Важнымъ для нея облегченіемъ было остаться одной, и она сбиралась наплакаться вдоволь, какъ вдругъ услышала голосъ Джоя, который, на другомъ концѣ коридора, желалъ кому-то доброй ночи.
Доброй ночи... Потомъ онъ пошелъ, можетъ быть, и со всѣми уходилъ. Но куда жъ ему было идти "домой", теперь, такъ поздно.
Она слышала, какъ онъ шелъ вдоль коридора и проходилъ мимо дверей. Но шаги его были какъ-то мѣшкотны. Онъ вернулся... Сердце крѣпко забилось у Долли... Онъ заглянулъ въ комнату.
-- Доброй ночи!-- онъ не прибавилъ: "Долли", но и то ужъ утѣшеніе, что не назвалъ ее миссъ Уарденъ.
-- Доброй ночи!-- отвѣчала Долли, рыдая.
-- Какъ жаль, что вы такъ сильно огорчаетесь тѣмъ, что ужъ было и прошло,-- сказалъ Джой съ участіемъ.-- Перестаньте. Я не могу васъ видѣть въ слезахъ. Не думайте больше объ этомъ. Вѣдь вы теперь въ безопасности и счастливы.
Долли зарыдала сильнѣе.
-- Вѣрно, вы очень пострадали въ эти два дня, а все же не перемѣнились, развѣ только къ лучшему. Такъ находятъ, я не думаю этого. Вы... вы всегда были прекрасны,-- сказалъ Джой:-- но теперь прекраснѣе чѣмъ когда-нибудь... Право... Что нужды, если я скажу это: вы и безъ меня это знаете. Вѣроятно, вамъ говорятъ это такъ часто...
Вообще, Долли знала это, и говорили ей это также очень часто. Но каретникъ уже давнымъ давно оказался ужаснымъ осломъ; и боялась ли она сдѣлать подобныя открытія въ другихъ или по долгой привычкѣ къ комплиментамъ, вообще, стала къ нимъ нечувствительнѣе прежняго; но вѣрно то, что въ цѣлой жизни ни отъ чего она не чувствовала еще столько удовольствія, какъ отъ того, что говорилъ ей Джой, несмотря на ея горькія слезы при этомъ случаѣ.
-- Я всегда стану благословлять ваше имя,-- сказала дочь слесаря,-- пока буду жива. Не услышу вашего имени безъ того, чтобъ не подумать, будто сердце у меня хочетъ выпрыгнуть изъ груди. Стану поминать васъ на молитвѣ, утромъ и вечеромъ, цѣлую жизнь мою...
-- Станете?-- сказалъ Джой поспѣшно.-- Въ самомъ дѣлѣ, станете? Это... это отрадно и весело слышать изъ вашихъ устъ.
Долли все еще рыдала и держала платокъ у глазъ. Джой стоялъ и смотрѣлъ на нее.
-- Вашъ голосъ,-- сказалъ Джой:-- такъ переноситъ меня въ прекрасное старинное время, что мнѣ кажется, будто теперь опять та же ночь,-- что за бѣда говорить объ этомъ,-- будто опять та же ночь, и ничего не случилось съ тѣхъ поръ. Какъ будто я съ того времени не терпѣлъ никакихъ бѣдъ, а вчера только побилъ бѣдняжку Тома Кобба и стою теперь передъ вами съ узелкомъ на плечѣ, собираясь въ дальній путь... Помните?
Помнитъ ли?.. Однакожъ, она не сказала ничего. На минуту открыла она глаза. Это былъ одинъ только взглядъ,-- кроткій, слезный, робкій взглядъ; но Джой совсѣмъ было растерялся отъ него.
-- Да,-- сказалъ онъ, ободрившись: -- надо было, чтобъ все сдѣлалось иначе, и сдѣлалось. Я съ тѣхъ поръ побывалъ въ свѣтѣ, за моремъ, сражался цѣлое лѣто и мерзъ цѣлую зиму. Я воротился такимъ же бѣднякомъ, какимъ поѣхалъ, и сверхъ того калѣкою на всю жизнь. Но, Долли, лучше бъ я потерялъ обѣ руки,-- лучше, бы потерялъ голову,-- нежели воротился бы и нашелъ, что васъ нѣтъ въ живыхъ, или что все стало не такъ, какъ я всегда воображалъ себѣ и какъ надѣялся, и желалъ найти.
О, какъ перемѣнилась теперь маленькая кокетка, въ сравненіи съ тѣмъ, что было пять лѣтъ назадъ. Наконецъ, она почувствовала въ себѣ сердце. До сихъ поръ она не знала ему цѣны, не умѣла оцѣнить и привязанности Джоя. За то, какъ дорога казалась она ей теперь.
-- Я надѣялся,-- сказалъ Джой своимъ откровеннымъ, прямымъ тономъ:-- вернуться со временемъ богачомъ и жениться на васъ. Но тогда я былъ мальчикъ, и съ тѣхъ поръ разучился мечтать. Я бѣдный, изувѣченный, отставной солдатъ и долженъ быть доволенъ тѣмъ, что могу какъ-нибудь прибиваться въ свѣтѣ. Не могу сказать и теперь, чтобъ обрадовался бы, увидѣвъ васъ замужемъ, Долли; но, право, радъ, видя, что всѣ вамъ удивляются и покоряются, и что вы можете выбирать по своему желанію. Мнѣ будетъ утѣшеніемъ, что вы станете разсказывать вашему мужу обо мнѣ, и надѣюсь, придетъ время, когда я буду въ состоянія полюбитъ его, пожать ему руку и навѣщать васъ, какъ бѣдный, старый другъ, который знавалъ васъ, когда вы были еще дѣвушкою. Да благословитъ васъ Богъ!
Рука его въ самомъ дѣлѣ дрожала; но онъ снова отнялъ ее и вышелъ вонъ.