LXXIII.
Вечеромъ въ эту пятницу (ибо въ пятницу недѣли мятежа Эмма и Долли такъ во время спасены были Джоемъ и Эдвардомъ Честеромъ) безпокойства окончательно были прекращены, тишина и порядокъ возстановлены въ исполненномъ ужаса городѣ. Конечно, послѣ того, что случилось, никто не могъ утвердительно сказать, долго ли продлится это лучшее, положеніе дѣлъ, не вспыхнутъ ли вдругъ новые и еще сильнѣйшіе безпорядки и не наполнятъ ли Лондонъ опустошеніемъ и кровопролитіемъ; поэтому, убѣжавшіе отъ послѣдняго мятежа боялись еще возвратиться, и многія семейства, до сихъ поръ еще не нашедшія средствъ къ побѣгу, воспользовались наставшимъ временемъ спокойствія и выѣзжали изъ города. Всѣ мастерскія и лавки, отъ Тэйберна до Уайтчэпля, также оставались заперты; на важнѣйшихъ рынкахъ торговля шла очень медленно и плохо. Однакожъ, вопреки недобрымъ предсказаніямъ того многочисленнаго класса людей, которые чрезвычайно ясно видѣли впереди только бѣды, глубокая тишина царствовала въ городѣ. Сильные военные отряды, занимавшіе выгодныя позиціи на всѣхъ значительныхъ пунктахъ, обуздывали разсѣянные остатки черни; преслѣдованіе бунтовщиковъ порознь продолжалось неослабно; если нѣкоторые изъ нихъ, несмотря на всѣ видѣнные ужасы, еще. имѣли отчаянною дерзость покушаться на безпорядки, то рѣшительными мѣрами, взятыми правительствомъ, были до того напуганы, что тотчасъ же снова убирались въ свои тайныя убѣжища и помышляли только о своей личной безопасности.
Словомъ, чернь усмирена была совершенно. Болѣе двухсотъ человѣкъ застрѣлено на улицахъ. Двѣсти пятьдесятъ человѣкъ лежали, тяжело раненые, въ больницахъ; семьдесятъ или восемьдесятъ изъ нихъ вскорѣ померли. Около ста человѣкъ было уже поймано, и каждый часъ солдаты ловили еще новыхъ арестантовъ. Сколько погибло при пожарахъ и отъ собственнаго безразсудства, неизвѣстно; вѣрно одно только, что большое число людей нашло себѣ страшную могилу въ горячемъ пеплѣ огня, ими же самими сожженнаго, что многіе заползали въ подвалы и погреба пить и лечиться, и потомъ уже никогда не выходили оттуда на свѣтъ. Спустя нѣсколько недѣль это достаточно доказали лопаты работниковъ, разрывавшихъ охладѣвшую золу.
Семьдесятъ два обывательскіе дома и четыре крѣпкія тюрьмы разрушены въ четверо сутокъ этого ужаснаго возмущенія. Сумма погибшаго имущества простиралась, но оцѣнкѣ потерявшихъ, до ста пятидесяти пяти тысячъ фунтовъ стерлинговъ; даже по самому умѣренному и безпристрастному счету постороннихъ въ этомъ дѣлѣ людей, она превышала сто двадцать пять тысячъ фунтовъ. Вслѣдствіе рѣшенія Нижней Палаты, эти громадныя потери вознаграждены изъ общественной казны; деньги на это собраны съ различныхъ округовъ Стараго Города, съ графства и города Соутворка. Только лорды Менсфильдъ и Сэвилль, оба сильно пострадавшіе при мятежѣ, отказались отъ всякаго вознагражденія.
Нижняя Палата, имѣвшая во вторникъ засѣданіе при запертыхъ и оберегаемыхъ стражею дверяхъ, рѣшила, чтобъ, какъ скоро безпокойства будутъ прекращены, немедленно приступить къ разсмотрѣнію и обсужденію прошеній, представленныхъ многими протестантскими вѣрноподданными его величества. Во время толковъ объ этомъ вопросѣ, членъ палаты, мистеръ Гербертъ, всталъ, встревоженный, съ мѣста и просилъ палату обратить вниманіе на то, что лордъ Джорджъ Гордонъ сидитъ въ галлереѣ съ синею кокардою, знакомъ мятежа на шляпѣ. Не только сидѣвшіе съ нимъ рядомъ принудили его снять кокарду, но когда онъ собрался выйти на улицу и успокоить чернь нѣсколько неопредѣленнымъ увѣреніемъ, что палата готова "дать желаемое имъ удовлетвореніе", то многіе члены насильно удержали его на мѣстѣ. Словомъ, безпорядокъ и насиліе, господствовавшіе извнѣ, проникли и въ палату, и тамъ, какъ повсюду, воцарились страхъ и ужасъ; всѣ обыкновенныя формы были забыты на время.
Въ четвергъ обѣ палаты отсрочили свои собранія на недѣлю, до слѣдующаго понедѣльника, объявивъ, что невозможно производить совѣщанія съ надлежащимъ спокойствіемъ и свободою до тѣхъ поръ, пока они окружены будутъ вооруженными войсками. И теперь, когда бунтовщики были разогнаны, гражданами Лондона овладѣлъ новый страхъ. Видя на всѣхъ публичныхъ дорогахъ и площадяхъ солдатъ, которымъ дозволено употребленіе оружія, они начали вѣрить носившимся тогда слухамъ: говорили. будто правительство хочетъ ввести военный судъ и военную расправу, нѣкоторые будто уже и видѣли арестантовъ, перевѣшанныхъ на фонарныхъ столбахъ въ Чипсэйдѣ и Флитстритѣ. Хотя страхъ этотъ скоро разсѣяла прокламація, объявившая, что всѣ захваченные мятежники будутъ судимы особенною комиссіей, по обыкновенному гражданскому порядку, но тутъ опять возникли безпокойства и опасенія отъ слуха, что у многихъ бунтовщиковъ найдены французскія деньги и что безпорядки суть слѣдствіе происковъ иностранныхъ державъ, старавшихся о паденіи и гибели Англіи. Это мнѣніе, которое еще подтверждалось распространеніемъ безъимянныхъ записокъ, и которое, если вообще имѣло какое-нибудь основаніе, вѣроятно, происходило оттого, что нѣсколько иностранныхъ монетъ вмѣстѣ съ прочею награбленною добычею попало въ карманы бунтовщиковъ и потомъ найдено у пойманныхъ или мертвыхъ, сдѣлало сильное впечатлѣніе на умы и при господствующемъ волненіи, когда люди бываютъ такъ наклонны бояться всякой бездѣлицы, распространяемо было очень усердно.
Однакожъ, какъ цѣлый день и слѣдующая ночь все было покойно, и не сдѣлано никакихъ новыхъ открытій, то бодрость снова возвратилась, и самые робкіе перестали бояться. Въ Соутворкѣ не менѣе трехсотъ обывателей составили изъ себя караулъ, ежечасно обходившій дозоромъ всѣ улицы. Посадскіе также не были лѣнивы и послѣдовали доброму примѣру; а какъ свойство характера всѣхъ миролюбивыхъ людей -- становиться очень смѣлыми, когда опасность миновала, то и между ними появилась страшная отвага: всѣ дѣлались ужасными "желѣзоѣдами", самаго здоровеннаго прохожаго строжайше окликали и допрашивали и властительно царили надъ всѣми горничными, разсыльными мальчиками и мастеровыми учениками.
Наступилъ вечеръ, и темнота забралась во всѣ углы и закоулки города. Бэрнеби сидѣлъ въ своей тюрьмѣ, дивясь глубокой тишинѣ и тщетно прислушиваясь, не раздастся ли крикъ и шумъ, какіе прежде обыкновенно раздавались ночью. Подлѣ него, держа его за руку, сидѣла женщина, при которой онъ чувствовалъ себя лучше и покойнѣе. Она была худа и изнурена, полна страха и скорби, но съ нимъ все еще была весела и привѣтлива.
-- Матушка,-- сказалъ онъ послѣ долгаго молчанія: -- долго ли, много ли ночей и дней продержатъ они меня здѣсь?
-- Надѣюсь, ужъ недолго, мой милый. Надѣюсь, недолго...
-- Ты надѣешься? Да, только вѣдь твоя надежда не разорветъ этихъ цѣпей. Я тоже надѣюсь, да они на это не смотрятъ. Грейфъ надѣется, да кто же думаетъ о Грейфѣ?
Воронъ каркнулъ отрывисто и грустно. Въ этомъ карканьѣ слышалось "никто" такъ ясно, какъ только можетъ слышаться въ карканьѣ.
-- Кто думаетъ о Грейфѣ, кромѣ насъ съ тобой?-- сказахъ Бэрнеби, тихо приглаживая рукою растрепанныя перья птицы.-- Онъ уже ничего не можетъ сказать въ этомъ мѣстѣ; не говоритъ ни слова въ тюрьмѣ; цѣлый день онъ сидитъ здѣсь и думаетъ въ темномъ углу, иногда засыпаетъ немножко, а иногда глядитъ на свѣтъ, который проходитъ сквозь оконную рѣшетку и блеститъ въ его яркихъ глазахъ, какъ будто искра тѣхъ -- помнишь -- большихъ огней упала въ комнату и еще горитъ здѣсь. Кто же думаетъ о Грейфѣ?
Воронъ опять каркнулъ "никто".
-- А, кстати,-- сказалъ Бэрнеби, отнявъ руку отъ птицы и схвативъ за плечо мать, которой пристально и серьезно глядѣлъ въ лицо:-- если они меня убьютъ -- это немудрено, я слышалъ, что они это сдѣлаютъ,-- что будетъ съ Грейфомъ, когда я умру?
Звукъ этого слова или, можетъ быть, и ходъ собственныхъ его мыслей, навели ворона на фразу: "говори, что никогда не умрешь". Но онъ остановился, не договоривъ ея до конца, откупорилъ ужасную пробку и замолкъ съ легкимъ карканьемъ, будто не имѣя духу выговорить и самой короткой рѣчи.
-- Возьмутъ ли они его жизнь вмѣстѣ съ моею?-- продолжалъ Бэрнеби.-- Пусть бы ихъ это сдѣлали. Еслибъ я и ты, и онъ -- всѣ мы умерли вмѣстѣ, о насъ некому было бы поплакать, потужить... Ну, пусть дѣлаютъ, что хотятъ, я все-таки не боюсь ихъ, матушка.
-- Они тебѣ ничего не сдѣлаютъ,-- сказала мать прерывающимся отъ слезъ голосомъ.-- Они, вѣрно, ничего дурного тебѣ не сдѣлаютъ, когда узнаютъ всю правду. Я увѣрена, что ничего не сдѣлаютъ...
-- О, не утѣшай себя этимъ!-- воскликнулъ Бэрнеби съ странною радостью, убѣжденный, что она нарочно обманываетъ себя, и что онъ судитъ благоразумнѣе.-- Меня они съ самаго начала хорошо замѣтили, матушка. Я слышалъ вчера вечеромъ, какъ они разговаривали между собою, когда вели меня сюда; я имъ вѣрю. Не плачь только, пожалуйста. Они говорили, что я смѣлый малый; это правда, я и хочу быть смѣлымъ. Ты, можетъ быть, думаешь, что я полоумный, а я такъ же хорошо умѣю умереть, какъ и всякій другой.-- Вѣдь я ничего дурного не сдѣлалъ, не правда ли?-- прибавилъ онъ поспѣшно.
-- Передъ Богомъ ничего дурного,-- отвѣчала мать.
-- Ну, такъ пусть же оны дѣлаютъ, что хотятъ со мною,-- скаталъ Бэрнеби.-- Ты мнѣ когда-то говорила,-- да, конечно, это ты говорила, когда я тебя спрашивалъ о смерти,-- что ея нечего бояться, если мы не сдѣлали дурного... Ага, матушка, ты думаешь, я этого не помню?
Веселый смѣхъ его и шутливость тяжело падали ей на сердце. Она привлекла его ближе къ себѣ и просила говорить потихоньку, быть спокойнымъ, потому что ужъ темно, времени остается немного, и она скоро разстанется съ нимъ на ночь.
-- Ты придешь опять завтра?-- сказалъ Бэрнеби.
Она отвѣчала, что будетъ приходить каждый день. Оба обѣщали никогда въ другой разъ не разставаться другъ съ другомъ.
Онъ радостно говорилъ, что это хорошо, и что этого именно онъ желаетъ, и зналъ, что она ему это скажетъ; потомъ спрашивалъ ее, гдѣ она была такъ долго и почему не приходила къ нему, когда онъ былъ большимъ воиномъ, разсказывалъ всѣ свои дикіе, сумасбродные планы сдѣлать ее и себя богатыми и счастливыми; то опять смутно чувствовалъ, что она огорчена и огорчена черезъ него, и потому старался утѣшить ее, ободрить, болталъ объ ихъ прежней жизни и о своихъ прежнихъ, вольныхъ забавахъ... Онъ и не подозрѣвалъ, что каждое его слово только увеличивало ея тоску, что слезы ея только быстрѣе катились изъ глазъ, при воспоминанія объ утраченномъ спокойствіи.
-- Матушка,-- сказалъ Бэрнеби, когда они заслышали шаги человѣка, запиравшаго на ночь комнаты арестантовъ:-- помнишь, когда я заговаривалъ бывало съ тобою объ отцѣ, ты говорила "молчи!" и отворачивалась отъ меня. Зачѣмъ ты это дѣлала? Скажи мнѣ теперь, зачѣмъ? Ты, вѣрно, думала, что онъ умеръ? Тебѣ вѣдь пріятно, что онъ живъ и воротился къ намъ? Гдѣ онъ? Здѣсь?
-- Не спрашивай ни у кого, гдѣ онъ, и не поминай о немъ,-- отвѣчала она.
-- А почему?-- сказалъ Бэрнеби.-- Потому что онъ угрюмый человѣкъ и говоритъ такъ сердито? Хорошо. Я не люблю его и не хочу съ нимъ быть; но почему же не говорить о немъ?
-- Потому что мнѣ жаль, что онъ живъ, жаль, что онъ воротился, жаль, что ты съ нимъ встрѣтился. Потому, милый Бэрнеби, что заботой всей моей жизни было -- держать васъ врознь другъ отъ друга.
-- Отца съ сыномъ врознь? Зачѣмъ же?
-- Онъ,-- шепнула она ему на ухо:-- онъ пролилъ кровь... да, ты долженъ теперь это узнать. Онъ пролилъ кровь человѣка, который искренно любилъ его, который ему довѣрялъ и никогда ни словомъ, ни дѣломъ не оскорбилъ его.
Бэрнеби съ содроганіемъ отодвинулся назадъ и, взглянувъ на кровавое родимое пятно у себя на рукѣ, съ ужасомъ спряталъ руку подъ платье.
-- Однако,-- прибавила она поспѣшно, когда ключъ повернулся въ замкѣ:-- хоть мы его и убѣгаемъ, онъ все-таки твой отецъ, милый Бэрнеби, а я... я несчастная жена его. Они готовятъ ему смерть, и онъ умретъ. Но пусть это будетъ не черезъ насъ, даже, еслибъ намъ можно было возвратить его къ жизни, къ раскаянію, мы должны бы еще были любить его. Не подавай вида, что ты его знаешь, иначе, какъ человѣка, съ которымъ ты вмѣстѣ ушелъ изъ тюрьмы, и если они тебя станутъ о немъ спрашивать, не отвѣчай ничего. Господь съ тобою; да сохранитъ Онъ тебя въ эту ночь, любезное дитя мое. Господь съ тобою!
Она вырвалась изъ его объятій, и черезъ нѣсколько секундъ Бэрнеби опять остался одинъ. Долго стоялъ онъ, будто приросши къ землѣ, закрывъ лицо руками, потомъ зарыдалъ и кинулся на жесткую постель.
Но мѣсяцъ и звѣзды тихо взошли во всемъ своемъ кроткомъ величіи; сквозь маленькое отверстіе круглаго рѣшетчатаго окна, какъ сквозь узкую дверь единственнаго добраго дѣла среди темной, грѣховной жизни, свѣтло и усладительно глядѣло лицо неба. Онъ приподнялъ голову и смотрѣлъ на безмятежную твердь, которая, казалось, грустно улыбалась на землю, какъ будто ночь, будучи задумчивѣе дня, съ прискорбіемъ глядѣла на страданія и злыя дѣла людей. Онъ чувствовалъ, какъ миръ небесъ глубоко проникалъ ему въ душу; онъ, бѣдный безумецъ, запертый въ своей тѣсной клѣткѣ, при каждомъ взглядѣ на этотъ тихій свѣтъ чувствовалъ, что возвышался душою къ Богу, но меньше всякаго свободнаго и счастливаго человѣка во всей многолюдной столицѣ; и въ вечерней молитвѣ, которую онъ зналъ наизусть не всю, въ отрывкѣ дѣтскаго славословія, который лепеча заснулъ онъ, вѣялъ такой неподдѣльный духъ благочестія, какой только когда либо выражался въ ученой проповѣди или оглашалъ своды стариннаго собора...
Вышедъ изъ тюрьмы во дворъ, мать его, сквозь рѣшетчатую дверь, отдѣлявшую этотъ дворъ отъ смежныхъ дворовъ, увидѣла своего мужа. Онъ ходилъ безостановочно кругомъ, повѣсивъ голову на грудь и сложа руки. Она спросила у провожавшаго ее сторожа, нельзя ли ей перемолвить пару словъ съ этимъ арестантомъ. "Да" отвѣчалъ сторожъ: "только скорѣе, потому что я сейчасъ буду запирать тюрьму, и тебѣ остается много что съ минуту времени". Сказавъ это, онъ отворилъ дверь и впустилъ ее.
Громко заскрипѣла и затрещала дверь на своихъ петляхъ, но убійца былъ глухъ и продолжалъ ходить вокругъ по тѣсному дворику, не поднявъ головы и нимало не перемѣнивъ положенія. Она заговорила съ нимъ, но голосъ ея былъ слабъ и измѣнялъ ей. Наконецъ, она стала ему на дорогѣ, и когда онъ поравнялся съ нею, протянула руку и дотронулась до него.
Онъ отскочилъ назадъ, задрожавъ всѣмъ тѣломъ, но увидѣвъ, кто это, спросилъ, что ей тутъ нужно. Не успѣла еще она отвѣтить, какъ онъ опять началъ:
-- Ну, что же, умирать мнѣ или жить? Убьешь ты меня или подаришь мнѣ жизнь?
-- Мой сынъ... нашъ сынъ,-- отвѣчала она: -- также въ этой тюрьмѣ.
-- А мнѣ что до этого за дѣло!-- воскликнулъ онъ, топнувъ ногою о каменный полъ.-- Я знаю это. Онъ мнѣ также не можетъ пособить, какъ и я ему. Если ты пришла только затѣмъ, чтобъ болтать о немъ, то можешь воротиться.
Сказавъ это, онъ продолжалъ свою прогулку и поспѣшно пошелъ вокругъ двора попрежнему. Пришедъ опять на то мѣсто, гдѣ она стояла, онъ остановился и сказалъ:
-- Ну? Жить мнѣ или умирать? Раскаялась ли ты?
--О! Раскаялся ли ты?-- отвѣчала она.-- Раскаешься ли, пока есть еще время? Не думай, чтобъ я могла тебя спасти, еслибъ и осмѣлилась.
-- Скажи лучше, еслибъ захотѣла!-- возразилъ онъ съ проклятіемъ, сбираясь продолжать свой путь.-- Скажи лучше, еслибъ захотѣла.
-- Выслушай меня минуту,-- отвѣчала она:-- только одну минуту. Я недавно встала съ смертной постели, съ которой не надѣялась уже никогда встать. Самые добродѣтельные изъ насъ помышляютъ въ это время о неисполненныхъ обязанностяхъ и незаконченныхъ добрыхъ намѣреніяхъ. Если я когда-нибудь, со времени той роковой ночи, пропускала молиться о твоемъ раскаяніи передъ смертнымъ часомъ; если я выпустила изъ виду хоть что-нибудь, что могло побудить тебя къ этому раскаянію, даже тогда, когда твое отвращеніе къ совершенному злодѣйству было еще свѣжо; если при позднѣйшей нашей встрѣчѣ, я уступила страху и забыла кинуться на колѣни передъ тобою и именемъ того, кого ты преступно отправилъ на судъ Всевышняго, торжественно заклинать тебя, чтобы ты приготовился къ возмездію, которое рано или поздно настанетъ и которое теперь у тебя за плечами,-- то теперь уничиженно, со всею покорностью умоляю тебя, дозволь мнѣ загладить и исправить мои ошибки.
-- Чего ты хочешь отъ меня съ этимъ безумнымъ ханжествомъ?-- прервалъ онъ грубо.-- Говори такъ, чтобы тебя можно было понять.
-- Этого-то я и хочу, этого-то и требую,-- отвѣчала она.-- Потерпи еще минуту. Десница Божія, положившая свое проклятіе на убійство, тяготѣетъ теперь надъ нами. Ты не можешь въ этомъ сомнѣваться. Нашъ сынъ, нашъ невинный сынъ, на котораго палъ гнѣвъ Его, еще прежде, чѣмъ онъ родился на свѣтъ, теперь въ тюрьмѣ, обвиненный въ уголовномъ преступленіи; онъ приведенъ сюда твоей виною... да, одной твоей виною,-- Богъ видитъ и знаетъ это,-- потому что онъ заблудился во тьмѣ ума своего, а его безуміе есть страшное слѣдствіе твоего преступленія...
-- Если ты пришла сюда только за тѣмъ, чтобъ по бабьи упрекать меня...--проворчалъ онъ сердито сквозь зубы и снова готовясь отойти прочь.
-- Нѣтъ, не за тѣмъ. У меня другое намѣреніе. Ты долженъ услышать о немъ -- не нынче, такъ завтра, не завтра -- такъ когда-нибудь, но ты долженъ его услышать. О спасеніи тебѣ нечего думать: оно невозможно. Ты погибъ невозвратно...
-- Такъ это-то хотѣла ты мнѣ сказать!-- воскликнулъ онъ, поднявъ и потрясши окованную руку.-- Ты!
-- Да,-- произнесла она твердо.-- Но зачѣмъ я говорю это?
-- Зачѣмъ? Затѣмъ, чтобъ сдѣлать мнѣ сноснѣе эту тюрьму, чтобъ время между этою минутою и часомъ моей смерти прошло для меня пріятнѣе. Ха, ха, ха! Для моего блага... да, для моего блага, разумѣется,-- сказалъ онъ, заскрежетавъ зубами и смотря на нее съ улыбкою, показавшеюся внезапно на страшно посинѣломъ лицѣ его.
-- Не затѣмъ, чтобъ обременять тебя упреками,-- отвѣчала она:-- не за тѣмъ, чтобъ хотя одимъ суровымъ словомъ увеличить бѣдствіе и муку твоего положенія, а только затѣмъ, чтобъ возвратить тебя къ миру душевному и надеждѣ. О, если ты только сознаешь свое страшное преступленіе, если только станешь молить о прощеніи Бога и тѣхъ, кого ты терзалъ на землѣ, если только покинешь эти суетныя, тревожныя, несбыточныя мысли и возьмешь себѣ въ опору раскаяніе и истину, то обѣщаю тебѣ именемъ Всемогущаго, что Онъ утѣшитъ тебя и укрѣпитъ. Что же касается до меня,-- воскликнула она, сложивъ руки и поднявъ глаза къ небу:-- то клянусь передъ лицомъ всевѣдущаго Бога, который читаетъ въ моемъ сердцѣ, что отъ сего часа стану любить тебя, какъ любила прежде, не покину тебя ни днемъ, ни ночью, въ теченіе короткаго времени, какое намъ осталось жить; буду пещись и радѣть о тебѣ со всею искренностью любви, какъ велитъ мнѣ долгъ мой, стану молиться съ тобою, да будетъ смягченъ по крайней мѣрѣ грозный судъ надъ нами и да спасется сынъ нашъ, чтобъ онъ своими бѣдными силами души могъ свободно славить Господа.
Пока она говорила, убійца молчалъ и смотрѣлъ на нее, будто исполнясь на минуту ужасомъ и не зная, что начать. Но скоро ярость и отчаяніе превозмогли,-- онъ оттолкнулъ ее отъ себя.
-- Прочь!-- закричалъ онъ.-- Оставь меня! Ты пришла съ умысломъ; да, съ умысломъ. Ты лукавишь, чтобъ только говорить со мною и показать имъ, что я точно твой мужъ, за котораго они выдаютъ меня. Проклятіе тебѣ и твоему сыну!
-- На него проклятіе уже пало!-- воскликнула она, ломая руки въ отчаяніи.
-- Пусть падетъ еще тяжелѣе. Пусть падетъ на одного, какъ на обоихъ. Я обоихъ васъ ненавижу. Единственное утѣшеніе, какого я желаю и какое только могу имѣть, будетъ для меня -- знать, что и васъ также постигло несчастіе. Прочь!
Она еще хотѣла кротостью побѣдить его, но онъ погрозилъ ей цѣпью.
-- Прочь, говорю тебѣ въ послѣдній разъ; не искушай меня. Висѣлица уже надо мною, а она страшный призракъ, который можетъ вынудить изъ меня еще лишнее преступленіе прежде, чѣмъ задушитъ меня. Прочь! Проклятъ часъ, когда я родился, и человѣкъ, котораго я убилъ; прокляты всѣ вы!
Въ припадкѣ бѣшенства, ужаса и отчаянія онъ вдругъ бросился отъ нея во мглу тюрьмы своей, гдѣ, гремя цѣпями, упалъ на каменный полъ и билъ по немъ оковами. Сторожъ воротился запереть за нимъ дверь кельи и вывелъ вонъ жену его.
Въ эту теплую, бальзамическую іюньскую ночь по всѣмъ частямъ города видны были радостныя лица; сонъ, который происходившіе ужасы прогнали было, теперь вдвое былъ отраднѣе. Въ эту ночь всѣ семейства веселились въ своихъ домахъ и поздравляли другъ друга съ избавленіемъ отъ общей опасности; прежде боявшіеся выйти за дверь опять показались на улицахъ; раззоренные нашли покойный пріютъ въ гостиницахъ. Самъ робкій лордъ-мэръ, призванный въ этотъ вечеръ тайнымъ совѣтомъ къ отчету въ своемъ поведеніи, воротился довольный и разсказывалъ всѣмъ пріятелямъ, что счастливо отдѣлался однимъ выговоромъ; сколько разъ повторялъ онъ свое защитное слово передъ тайнымъ совѣтомъ: "отважность моя была такъ необычайна, что я самъ думалъ было, что умру отъ безумной смѣлости".
Въ эту ночь многіе изъ разсѣянныхъ остатковъ черни отысканы и схвачены въ ихъ убѣжищахъ; а въ больницахъ и подъ развалинами, которыя мятежники сами же надѣлали, и во рвахъ по полямъ лежало много мертвецовъ безъ савана, и имъ завидовали тѣ, которые участвовали въ бунтѣ, и во временныхъ тюрьмахъ своихъ склонили теперь къ покою обреченныя смерти головы.
А въ Тоуэрѣ, въ мрачной комнатѣ, которой толстыя каменныя стѣны не пропускали ни одного звука жизни и хранили тишину, становившуюся еще глубже отъ покинутой здѣсь памяти прежнихъ заключенныхъ, сидѣлъ несчастный виновникъ всего, лордъ Джорджъ Гордонъ. Оплакивая каждый поступокъ каждаго человѣка изъ той буйной черни, чувствуя ихъ вину, какъ собственную, и видя отъ самого его жизнь ихъ въ опасности, онъ не находилъ уже утѣшенія ни въ своемъ фанатизмѣ, ни въ мнимомъ призваніи.
Лордъ былъ арестованъ въ тотъ же вечеръ. "Если вы увѣрены, что точно должны меня взять", сказалъ онъ чиновнику, явившемуся съ повелѣніемъ объ арестѣ за государственную измѣну: "я готовъ за вами слѣдовать",-- и повиновался безъ сопротивленія. Сперва привезли его въ тайный совѣтъ, потомъ въ общее засѣданіе палаты, потомъ черезъ вестминстерскій Мостъ и опять черезъ Лондонскій Мостъ (чтобъ избѣжать большихъ улицъ) отвезли съ Тоуэръ, подъ самымъ сильнымъ прикрытіемъ, какое когда либо провожало въ дверь крѣпости одинокаго арестанта.
Изъ всѣхъ его сорока тысячъ человѣкъ, не явился ни одинъ ему въ товарищи. Друзья, приверженцы, послѣдователи,-- никто не показался. Его секретарь оказался измѣнникомъ; и онъ, чью слабость ободряли и подстрекали столь многіе для собственныхъ цѣлей, остался одинокъ, покинутъ всѣми.