LXXI.
Весь слѣдующій день Эмма Гэрдаль, Долли и Меггсъ провели взаперти, не видя ни души и не слыша ничего, кромѣ отрывистыхъ разговоровъ своихъ сторожей въ передней. Казалось, тамъ было теперь больше прежняго людей; не слышно уже стало и женскихъ голосовъ, которые прежде можно было явственно различать. Какое-то новое волненіе настало повидимому между ними; слышно было, какъ безпрестанно разспрашивали новоприбывшихъ. Прежде, люди тамъ вели себя вольно, часто шумѣли, ругались, боролись, дрались на кулачки, плясали и пѣли; теперь, они были молчаливы и тихи; говорили только полушопотомъ и украдкою, на цыпочкахъ входили и выходили, и это составляло рѣзкую противоположность съ шумнымъ хлопаньемъ дверей, какимъ, бывало, возвѣщался ихъ приходъ и уходъ, дрожащимъ плѣнницамъ.
Происходила ли эта перемѣна отъ присутствія какого-нибудь значительнаго лица изъ числа мятежниковъ или отъ какой другой причины, рѣшить было трудно. Нѣсколько разъ имъ казалось, что это зависитъ частію отъ того, что въ комнатѣ лежитъ больной,-- ибо въ прошедшую ночь слышали онѣ шарканье ногами, какъ будто вносима была какая-то тяжесть, и вслѣдъ затѣмъ стоны и вздохи. Увѣриться, впрочемъ, въ этомъ нельзя было ничѣмъ; ибо всякій вопросъ, всякая просьба съ ихъ стороны вызывала только бурю грубыхъ проклятій или что нибудь еще худшее; онѣ почитали уже за большое счастіе, если только оставляли ихъ однѣхъ и не приставали къ нимъ ни съ ласками, ни съ угрозами.
Какъ Эмма, такъ и бѣдная дочь слесаря ясно видѣли, что Долли составляетъ важный предметъ соблазна, и что Гогъ съ мистеромъ Тэппертейтомъ, какъ скоро удосужатся предаться своей нѣжной склонности, подерутся за нее, и въ такомъ случаѣ не трудно было угадать, кому достанется награда. Все ея прежнее отвращеніе къ этому человѣку ожило снова и дошло до ужаса, невыразимаго никакимъ языкомъ; тысячи воспоминаній, раскаяній и поводовъ къ тоскѣ напали на нее со всѣхъ сторонъ, и бѣдная Долли Уарденъ -- рѣзвая, цвѣтущая, веселая Долли -- повѣсила головку, стала вянуть, какъ прекрасный цвѣтокъ. Румянецъ пропалъ на щекахъ ея, и бодрость ее покинула. Она забыла всѣ свои капризы, завоеванія и увѣренность; множество мелкихъ обольстительныхъ суетностей исчезло; она цѣлый Божій день лежала на груди у Эммы Гэрдаль и, взывая то къ сѣдовласому отцу, то къ матери, то иногда даже къ старому дому родительскому, постепенно гасла, какъ бѣдная птичка, томящаяся въ клѣткѣ.
Эмма была знакомѣе съ печалью и умѣла переносить ее. Она не могла утѣшить подругу, но могла ухаживать за нею, ласкать ее и все это исполняла охотно; Долли предалась ей, какъ дитя предается кормилицѣ. Стараясь воскресить ея бодрость, она оживляла свою собственную; и хоть ночи были долги, а дни унылы, хоть она чувствовала вліяніе постоянной безсонницы и утомленія и, можетъ быть, яснѣе, живѣе понимала опасность ихъ безпомощнаго положенія, но ни одной жалобы не вылетѣло изъ устъ ея. Съ бездѣльниками, въ чьи руки попали онѣ, вела она себя такъ спокойно и, несмотря на весь свой ужасъ, такъ безстрашно и съ такимъ, повидимому, убѣжденіемъ въ своей безопасности, что между ними не было ни одного, который не чувствовалъ бы передъ нею нѣкоторой робости; многіе изъ нихъ думали даже, что она носитъ оружіе подъ платьемъ и твердо рѣшилась употребить его въ случаѣ надобности.
Въ такомъ-то положеніи находились онѣ, когда къ нимъ привели Меггсъ, похищенную будто-бы также за свои прелести и разсказывавшую такія чудеса о сопротивленіи, какое оказывала она, что Эмма и Долли сочли было за счастье для себя ея сообщество. И это было не единственнымъ утѣшеніемъ, какое сначала онѣ почерпали изъ присутствія Меггсъ: эта дѣвица обнаружила такую силу смиренія и покорности судьбѣ и кроткаго терпѣнія; всѣ рѣчи ея дышали такимъ святымъ упованіемъ, такою благочестивою вѣрой въ лучшее окончаніе всего, что Эмма почувствовала подкрѣпленіе для своей твердости, и нимало не сомнѣвалась, что каждое слово, сказанное Меггсъ, истинно, и что она также, подобно имъ, оторвана отъ всѣхъ ей милыхъ,-- подобно имъ, добыча тоски и отчаянія. Бѣдную Долли сначала ободрилъ видъ существа, пришедшаго изъ родительскаго дома, но когда услышала она въ какихъ обстоятельствахъ Меггсъ оставила его, и въ какія руки впалъ отецъ ея, то заплакала еще горьче прежняго и сдѣлалась недоступною никакому утѣшенію.
Миссъ Меггсъ осуждала ее за это и ставила съ примѣръ себя,-- говоря, что теперь она получаетъ обратно свои вклады въ кирпичный домикъ и десятеричными процентами душевнаго мира, покойной совѣсти и тому подобныхъ вещей. Начавъ рѣчь о предметахъ важныхъ, миссъ Меггсъ считала своело обязанностію постараться объ обращеніи миссъ Гэрдаль; на этотъ конецъ пустилась она въ довольно длинную полемическую проповѣдь, въ которой сравнивала себя съ избраннымъ миссіонеромъ, а миссъ Гэрдаль съ блуждающимъ во тьмѣ каннибаломъ. Она такъ часто возвращалась къ этой темѣ и столько разъ приглашала Эмму принять свое ученіе, хвалясь и какъ бы величаясь вмѣстѣ съ тѣмъ своею недостойностью и грѣховною слабостью, что скоро стала не столько утѣшеніемъ, сколько мукою ихъ въ тѣсной комнаткѣ, и сдѣлала бѣдныхъ дѣвушекъ еще несчастнѣе, нежели онѣ были до того времени.
Наступила ночь; еще въ первый разъ (потому что тюремщики до сего времени постоянно приносили имъ свѣчи и пищу) остались онѣ впотьмахъ. Всякая перемѣна положенія въ такомъ мѣстѣ внушала имъ новыя опасенія; просидѣвъ нѣсколько часовъ и не дождавшись свѣчи, Эмма не въ силахъ уже была преодолѣть своего страха.
Онѣ прислушивались съ напряженнымъ вниманіемъ. Тотъ же шопотъ въ передней, тотъ же стонъ, издаваемый человѣкомъ, который, повидимому, жестоко страдалъ и усиливался подавить въ себѣ боль, но не могъ. Люди эти сидѣли, казалось, также безъ огня, по крайней мѣрѣ свѣтъ не сквозилъ въ дверныя щели; они также не шевелились, какъ обыкновенно, а сидѣли смирно; ни одна половица не скрипнула.
Сначала миссъ Меггсъ не понимала, кто бы могъ быть этотъ больной; но когда, по зрѣломъ соображеніи, напала на мысль, что это, можетъ быть, просто хитрость, которая скоро употребится для успѣшнаго выполненія извѣстныхъ плановъ, то въ утѣшеніе миссъ Гэрдаль объявила свое мнѣніе, что вѣроятно раненъ какой-нибудь заблудшій папистъ,-- и эта счастливая догадка дала ей бодрость много разъ произнести тихимъ голосомъ свое привычное набожное восклицаніе.
-- Возможно ли,-- сказала Эмма въ разстройствѣ,-- чтобъ ты, ты, видѣвшая собственными глазами всѣ насилія, о которыхъ намъ разсказывала, подобно намъ впавшая въ руки этихъ людей, могла еще радоваться ихъ жестокости?
-- Личныя отношенія, миссъ,-- возразила Меггсъ:-- ничто передъ великимъ дѣломъ.
Затѣмъ миссъ Меггсъ повторяла разныя набожныя восклицанія такимъ пронзительнымъ голосомъ, что можно было подумать, будто она насвистываетъ ихъ въ ключъ.
-- Когда настанетъ время -- Богъ знаетъ, оно можетъ настать каждую минуту -- что намѣреніе, съ какимъ они держатъ насъ, откроется, ты и тогда можешь не отступиться отъ ихъ стороны?-- спросила Эмма.
-- Благодаря моего небеснаго Отца, могу, миссъ,-- отвѣчала Меггсъ еще съ большею энергіею.
Долли, какъ ни была убита и безутѣшна, встрепенулась при этомъ безстыдствѣ и велѣла Меггсъ тотчасъ замолчать.
-- Что такое вы изволили замѣтить, миссъ Уарденъ?-- сказала Меггсъ.
Долли повторила свое приказаніе,
-- Боже милосердый,-- закричала Меггсъ съ истерическимъ хохотомъ,-- Господи, помилуй насъ! Да, разумѣется, я замолчу. О, да. Вѣдь я презрѣнная раба, запачканная, растрепанная, вѣчно работающая, неимѣющая времени сама умыться,-- раба, чумичка, не правда ли, миссъ? О, конечно, положеніе мое низко, способности ограничены, и долгъ мой смиряться передъ ничтожною, недостойною дочерью праведной матери, которая достойна обращаться съ великими святыми, хоть и рождена на гоненіе отъ дурныхъ родственниковъ,-- унижаться передъ женщиною, которая немного лучше невѣрной,-- не правда ли, миссъ? Единственное занятіе, къ какому я способна, помогать мыться и причесываться молодымъ, гордымъ язычницамъ, пока онѣ побѣлѣютъ, какъ мраморъ, и увѣрять молодыхъ людей, что мы не прибѣгаемъ ни къ подушкамъ, ни къ крахмалу, ни къ булавкамъ -- никогда, ни къ помадѣ, ни къ другому обману, не правда ли, миссъ? Да, разумѣется -- да!
Высказавъ эти ироническія выходки удивительною скороговоркою и истинно оглушительнымъ визгливымъ голосомъ (особливо при знакахъ восклицанія и вопрошенія), миссъ Меггсъ, просто по привычкѣ, а отнюдь не потому, чтобъ это было кстати, залилась потокомъ слезъ и выкликнула въ страстномъ волненіи имя Симмуна.
Нельзя сказать, что сдѣлали бы Эмма Гэрдаль и Долли, и долго ли продолжала бы говорить миссъ Меггсъ, теперь надѣвшая свои настоящія перья и явившаяся въ полномъ блескѣ бѣднымъ дѣвушкамъ,-- ибо въ ту самую минуту послѣдовалъ внезапный перерывъ, поглотившій все ихъ вниманіе.
Раздался сильный стукъ въ двери дома; потомъ двери вдругъ отскочили; тотчасъ затѣмъ послышалась драка и звукъ оружія въ передней комнатѣ. Обольщенныя радостной надеждою близкаго освобожденія, Долли и Эмма громко закричали о помощи; клики ихъ не остались безъ отвѣта; черезъ нѣсколько минутъ въ комнатѣ ихъ явился человѣкъ съ обнаженною шпагой въ одной рукѣ и съ факеломъ въ другой.
Радость ихъ нѣсколько остыла, когда онѣ увидѣли, что вошедшій былъ незнакомецъ; тѣмъ не менѣе онѣ обратились къ нему, прося въ убѣдительнѣйшихъ выраженіяхъ, чтобъ онъ возвратилъ ихъ къ ихъ роднымъ.
-- Для чего же иначе я и пришелъ,-- отвѣчалъ онъ, заперевъ дверь и загородивъ ее спиною.-- Для чего же иначе сквозь опасности и затрудненія проникъ я сюда, если не для того, чтобъ спасти васъ?
Съ невыразимымъ восторгомъ обняли затворницы одна другую и благодарили небо за посланную во-время помошь. Освободитель ихъ подошелъ къ столу, зажегъ свѣчу и потомъ немедленно принялъ свое прежнее положеніе, снявъ шляпу и смотря на нихъ съ улыбкою.
-- Есть у васъ извѣстія отъ дядюшки, сэръ?-- сказала Эмма, быстро обратясь къ нему.
-- Отъ батюшки съ матушкой?-- промолвила Долли.
-- Какже,-- отвѣчалъ онъ:-- добрыя вѣсти.
-- Живы они, здоровы?-- воскликнули обѣ въ одинъ голосъ.
-- Да, живы и здоровы,-- отвѣчалъ онъ.
-- Они здѣсь, близко?
-- Не скажу, что близко,-- отвѣчалъ онъ вкрадчивымъ, дружескимъ тономъ:-- но и не слишкомъ далеко. Ваши, моя безцѣнная,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ Долли:-- находятся лишь въ нѣсколькихъ часахъ отсюда. Нынче же вечеромъ, надѣюсь, вы будете имъ возвращены.
-- А дядюшка, сэръ?-- лепетала Эмма.
-- Вашъ дядюшка, любезная миссъ Гэрдаль, очень счастлива -- я говорю "счастливо", потому что ему удалось то, чего не удалось многимъ нашимъ единовѣрцамъ -- оставилъ Великобританію и переѣхалъ за море, гдѣ находится въ безопасности.
-- Слава Богу,-- сказала Эмма слабымъ голосомъ.
-- Прекрасно сказано. Вы имѣете причины благодарить небо; больше причинъ, нежели вы предполагаете, бывъ только одну ночь свидѣтельницей этихъ страшныхъ мятежей.
-- Хочетъ онъ, чтобъ я поѣхала за нимъ?-- спросила Эмма.
-- Можете ли вы спрашивать, хочетъ ли онъ этого!-- воскликнулъ незнакомецъ съ удивленіемъ.-- Хочетъ ли онъ? Вы не знаете, какъ опасно оставаться въ Англіи, какъ трудно изъ нея выѣхать, и какую цѣну готовы бы заплатить сотни людей, чтобъ только найти вѣрныя средства къ побѣгу. Но извините меня, я забылъ, что вы не можете знать все это, находясь здѣсь въ заключеніи.
-- Я догадываюсь, сэръ,-- сказала Эмма послѣ краткаго молчанія:-- что бунтъ не утихъ еще до сихъ поръ.
Незнакомецъ пожалъ плечами, покачалъ головою, поднялъ руки пь небу и съ тою же вкрадчивою улыбкою, мало, однако, заключавшею въ себѣ пріятнаго, потупилъ глаза молча.
-- Можете смѣло говорить, сэръ,-- сказала Эмма:-- и сказать мнѣ все, что знаете. Страданія довольно уже приготовили насъ ко всему.
Но тутъ вступилась Долли и совѣтовала ей не слушать самаго дурного, а слушать только самое хорошее; попросила и его разсказать одно утѣшительное, а о причемъ умолчать до тѣхъ поръ, пока онѣ будутъ снова въ кругу ближнихъ.
-- Все дѣло въ трехъ словахъ,-- началъ онъ, посмотрѣвъ съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ на Долли.-- Народъ весь за-одно поднялся на насъ; улицы полны солдатами, которые поддерживаютъ его и все дѣлаютъ по его приказанію. У насъ одна защита -- небо, одно спасеніе -- бѣгство; и то еще очень ненадежно, потому что насъ отовсюду стерегутъ, подслушиваютъ и останавливаютъ то хитростью, то насиліемъ. Миссъ Гэрдаль, я не имѣю духа говорить о самомъ себѣ или о томъ, что я сдѣлалъ или готовъ былъ сдѣлать; все это показалось бы вамъ хвастовствомъ съ моей стороны. Но какъ у меня есть сильныя связи между протестантами, и все мое имущество пущено черезъ ихъ руки въ торговлю, то по счастію я владѣю средствами спасти вашего дядюшку. У меня есть способы спасти также васъ, и я пришелъ сюда, чтобъ выполнить священный обѣтъ, который далъ ему; я поклялся не покидать васъ до тѣхъ поръ, пока доставлю васъ въ его объятія. Измѣна или раскаяніе одного изъ вашихъ сторожей открыла мнѣ мѣсто вашего заключенія, и вы сами видите, что я проложилъ сюда путь со шпагою въ рукѣ.
-- Есть у васъ нѣсколько строкъ или какой-нибудь знакъ отъ дядюшки?-- сказала Эмма заикаясь.
-- Нѣтъ, ничего нѣтъ у него!-- воскликнула Долли, недовѣрчиво указывая на него пальцемъ.-- Я увѣрена, что ничего нѣтъ. Не ходи съ нимъ, не ходи ни за что на свѣтѣ!
-- Полноте, прекрасная миссъ, молчите!-- отвѣчалъ онъ, гнѣвно взглянувъ на нее.-- Нѣтъ, миссъ Гэрдаль, у меня нѣтъ ни письма, ни какого-нибудь другого ручательства въ этомъ родѣ, потому что, принимая участіе въ васъ и во всѣхъ, кого постигла такая тяжкая, незаслуженная участь, я ставлю на карту собственную жизнь свою... Оттого со мною нѣтъ письма, которое, еслибъ было у меня найдено, привело бы меня къ вѣрной смерти... Мнѣ и въ голову не пришло взять какой-нибудь другой залогъ, еще меньше могло вздуматься мистеру Гэрдалю дать его мнѣ, потому, можетъ быть, что онъ достаточно испыталъ мою вѣрность и честность и былъ обязанъ мнѣ жизнью.
Въ этихъ словахъ заключался упрекъ, котораго дѣйствіе на характеръ, подобный характеру Эммы, было разсчитано вѣрно. Но Долли, будучи совершенно иныхъ свойствъ, не поддалась этой хитрости и продолжала въ самыхъ нѣжныхъ выраженіяхъ, какія только могла ей внушить дружба и опасеніе, заклинать свою пріятельницу не вдаваться въ обманъ и не вѣрить незнакомцу.
-- Время дорого,-- сказалъ посѣтитель, въ наружности котораго, какъ ни старался онъ показать живѣйшее участіе, было нѣчто холодное и даже въ языкѣ было что-то непріятно-поражавшее слухъ:-- опасность окружаетъ насъ. Если я подвергался ей напрасно, такъ и быть, нечего дѣлать; только прошу васъ, если когда-нибудь будете вмѣстѣ съ дядюшкой, отдайте мнѣ должную справедливость. Если рѣшитесь остаться (кажется, таково ваше намѣреніе), то вспомните, миссъ Гэрдаль, что я торжественно предостерегалъ васъ, прежде, чѣмъ покинулъ, и что несчастныя послѣдствія, которымъ вы подвергаетесь, не моя вина.
-- Постойте, сэръ!-- воскликнула Эмма.-- Одну минуту, сдѣлайте милость. Можно ли намъ (тутъ она крѣпче прижала къ себѣ Долли) -- можно ли намъ идти вмѣстѣ?
-- Довольно трудная задача невредимо провести одну женщину сквозь всѣ опасности, какія намъ по необходимости встрѣтятся на пути, не говоря уже о внимательности народа на улицахъ,-- отвѣчалъ онъ. Я уже сказалъ, что сегодня вечеромъ она возвратится къ своимъ роднымъ. Если же вы примете мои услуги, миссъ Гэрдаль, она тотчасъ передана будетъ въ надежныя руки, и обѣщаніе это исполнится... Итакъ, вы рѣшились остаться? Люди всякаго званія и вѣроисповѣданія бѣгутъ изъ города, который изъ конца въ конецъ преданъ опустошенію и грабежу. Позвольте мнѣ, по крайней мѣрѣ, гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ быть вамъ полезнымъ. Идете вы или остаетесь?
-- Долли!-- сказала Эмма поспѣшно.-- Милая Долли, это наша послѣдняя надежда. Если мы теперь разстанемся, то развѣ дли того только, чтобъ опять сойтись въ лучшихъ, счастливѣйшихъ обстоятельствахъ. Я ввѣряюсь этому господину.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!-- воскликнула Долли, схватившись за нее.-- Ради Бога, не вѣрь ему!
-- Ты слышишь?-- сказала Эмма.-- Что нынче вечеромъ... нынче вечеромъ,-- подумай, черезъ нѣсколько часовъ -- ты будешь среди тѣхъ, которые умерли бы съ горя, потерявъ тебя, и теперь терзаются тоскою по тебѣ. Молись за меня, милая, такъ какъ я о тебѣ стану молиться, и не забывай столькихъ покойныхъ дней, какіе мы прожили вмѣстѣ другъ съ другомъ. Скажи "Богъ съ тобою", сказки на прощанье сестра моя.
Но Долли не могла вымолвить слова, не могла, хотя бы щеки ея въ тысячу разъ болѣе были покрываемы поцѣлуями и слезами, не могла ничего и только повисла у ней на шеѣ, рыдала и крѣпко прижимала ее къ сердцу.
-- Некогда намъ заниматься такими сценами!-- воскликнулъ незнакомецъ, рознялъ руки Долли и сурово оттолкнулъ ее отъ Эммы Гэрдаль, которую повлекъ къ дверямъ.-- Ну, скорѣе, ты, тамъ! Готовъ ли?
-- Готовъ!-- воскликнулъ громкій голосъ, испугавшій его.-- Готовъ! Назадъ, если тебѣ дорога жизнь!
И вмигъ повалился онъ, распростертый, какъ будто каменный брусъ съ потолка упалъ ему прямо на голову. Блеснули свѣчи; новыя лица вторглись въ комнату, и Эмма лежала въ объятіяхъ дяди; Долли съ крикомъ кинулась на руки отца и матери.
Что тутъ были за обмороки, что за смѣхъ и слезы, рыданья и улыбки, вопросы безъ отвѣтовъ, что за поцѣлуи и поздравленія, обниманья и рукожатія, и каки часто повторялись всѣ эти сцены, никто этого не опишетъ.
Наконецъ, спустя долгое время, опомнился слесарь и обнялъ отъ всего сердца двухъ незнакомцевъ, стоявшихъ одиноко въ сторонѣ; глядь -- кто же это? Эдвардъ Честеръ и Джозефъ Уиллитъ...
-- Вотъ!-- воскликнулъ слесарь.-- Вотъ! Безъ этихъ двухъ друзей, что было бы со всѣми нами? О, мистеръ Эдвардъ, мистеръ Эдвардъ! О, Джой, Джой! Какъ легко и вмѣстѣ какъ полно мое старое сердце сегодня вечеромъ, но вашей милости!
-- Это мистеръ Эдвардъ сшибъ его, сэръ,-- сказалъ Джой:-- правда мнѣ самому очень бы хотѣлось этого, да ужъ я предоставилъ ему. Пожалуй-ка сюда, храбрый, честный джентльменъ. Собери свои пять чувствъ, нечего тебѣ здѣсь долго лежать.
За недостаткомъ другой руки, онъ положилъ ногу на грудь мнимому избавителю и слегка перевернулъ его при этихъ словахъ. Гашфордъ -- это былъ онъ -- раболѣпно и злобно поднялъ голову и просилъ обращаться съ нимъ снисходительнѣе.
-- Я имѣю доступъ къ самымъ секретнымъ бумагамъ лорда, мистеръ Гэрдаль,-- говорилъ онъ униженнымъ голосомъ, между тѣмъ, какъ мистеръ Гэрдаль оборотился къ нему спиною и не оглядывался:-- тамъ есть очень важные документы. Многіе спрятаны въ потаенныхъ ящикахъ и разныхъ мѣстахъ, извѣстныхъ только намъ съ милордомъ. Я могу доставить весьма драгоцѣнныя свѣдѣнія и всякому розыску оказать сильное содѣйствіе. Вы будете отвѣчать, если со мною поступятъ дурно.
-- Полно!-- воскликнулъ Джой съ презрѣніемъ и негодованіемъ.-- Вставай, пріятель; тамъ за дверьми ждутъ тебя. Становись-ка на ноги, слышишь?
Гашфордъ всталъ медленно, поднялъ съ полу шляпу, оглянулся по всей комнатѣ съ видомъ обманутой злобы и выползъ вонъ.
-- Итакъ,-- сказалъ Джой, казавшійся ораторомъ общества, потому что всѣ прочіе молчали:-- чѣмъ скорѣе мы воротимся къ Черному Льву, тѣмъ лучше будетъ, я думаю.
Мистеръ Гэрдаль согласился. Онъ взялъ подъ руку племянницу и пошелъ съ нею; за ними вышли слесарь, мистриссъ Уарденъ и Долли, у которой не доставало бы щекъ и рукь для всѣхъ ласкъ и объятій ея родителей, если она была бы двѣнадцать разъ Долли. Эдвардъ Честеръ и Джой слѣдовали за ними.
И неужто Долли не оглянулась -- даже ни разу? Неужто нельзя было примѣтить на ея разгорѣвшемся личикѣ хоть небольшого движенія темной рѣсницы и потупленнаго, сверкающаго глаза, который оттѣняла эта рѣсница? По крайней мѣрѣ, Джою казалось, будто онъ это замѣтилъ -- и едва ли онъ ошибался, потому что немного было такихъ глазъ, какъ у Долли.
Передняя, черезъ которую имъ надобно было проходить, была полна людьми; между ними и мистеръ Денни, подъ строгимъ карауломъ; тутъ же за деревянною, теперь сломанною перегородкою лежалъ со вчерашняго вечера Симонъ Тэппертейтъ, мятежный ученикъ, обгорѣлый, разбитый, раненый; ноги его -- превосходныя ноги, гордость и слава его жизни, отрада всего существованія, были раздавлены и ужасно обезображены. Долли уже не удивлялась вздохамъ, которые она слышала, и со страхомъ плотнѣе прижималась къ отцу; но ни ушибы, ни обжоги, ни раны, ни боль отъ раздавленныхъ членовъ не причиняли Симону и вполовину столько страданія, сколько видъ Долли, выступавшей съ Джоемъ, ея избавителемъ.
Карета ждала ихъ у крыльца, и скоро Долли сидѣла въ ней между отцомъ и матерью; Эмма Гэрдаль съ дядею сидѣли противъ нихъ. Но ни Джоя, ни Эдварда не было видно; они не промолвили слова, только поклонились и отошли прочь. Боже мой, какъ далеко еще до Чернаго Льва!