LXIX.
Было далеко за полночь и очень темно, когда Бэрнеби съ своимъ изнеможеннымъ товарищемъ приблизился къ мѣсту, гдѣ оставилъ отца; но онъ видѣлъ, какъ отецъ быстро исчезъ въ темнотѣ, потому что не довѣрялъ даже и ему. Крикнувъ два или три раза, что нечего бояться, но не могши его этимъ успокоить, онъ положилъ Гога на землю и побѣжалъ за отцомъ.
А тотъ все крался дальше и дальше, пока Бэрнеби совершенно подошелъ къ нему; тогда онъ оборотился и сказалъ грознымъ, хотя тихимъ голосомъ:
-- Оставь меня. Не дотрогивайся до меня. Пошелъ прочь! Ты ужъ сказалъ ей; вмѣстѣ съ нею вы выдали меня.
Бэрнеби смотрѣлъ на него и молчалъ.
-- Ты видѣлся съ матерью?
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Бэрнеби поспѣшно.-- Ужъ давно не видался -- такъ давно, что и сказать не умѣю. Съ годъ, я думаю. Она здѣсь?
Пристально поглядѣвъ на него нѣсколько минутъ, отецъ потомъ сказалъ, подошедъ къ нему ближе,-- потому что, смотря ему въ лицо и слыша его слова, нельзя было усумниться въ его чистосердечіи
-- Что это за человѣкъ?
-- Гогъ, Гогъ. Просто, Гогъ. Ты вѣдь его знаешь. Онъ ничего худого тебѣ не сдѣлаетъ... Какъ, ты боишься Гога? Ха, ха Бояться грубаго, стараго крикуна Гога!
-- Что это за человѣкъ, спрашиваю я у тебя?-- повторилъ онъ такъ сурово, что Бэрнеби позабылъ о смѣхѣ и, попятившись назадъ, смотрѣлъ на него съ удивленіемъ и испугомъ.
-- Какой ты строгій. Ты пугаешь меня, хоть ты и отецъ мой, ея я никогда не пугался. Зачѣмъ ты такъ говоришь со мною?
-- Я хочу,-- возразилъ отецъ, оттолкнувъ руку, которую сынъ, въ робкомъ усиліи успокоить его, положилъ ему на плечо:-- я хочу отвѣта, а слышу отъ тебя только насмѣшки да вопросы Кого ты привелъ сюда, несчастный глупецъ? Гдѣ слѣпой?
-- Не знаю, гдѣ. Домъ его запертъ. Я ждалъ, да никто не пришелъ; я не виноватъ тутъ. Это Гогъ -- храбрый Гогъ, который ворвался въ гадкую тюрьму и выпустилъ насъ. Ага! Теперь ты полюбишь его, не правда ли?
-- Отчего же онъ лежитъ на землѣ?
-- Онъ упалъ, да къ тому же и выпилъ. Поля и деревья вертятся кругомъ въ глазахъ его, и земля поднимается у него подъ ногами. Знаешь ли ты его? Помнишь? Посмотри!
Между тѣмъ они воротились на мѣсто, гдѣ лежалъ Гогъ, и нагнулись оба посмотрѣть ему въ лицо.
-- Помню,-- пробормоталъ отецъ.-- Зачѣмъ ты привелъ его съ собою?
-- Затѣмъ, что онъ погибъ бы, еслибъ я его тамъ оставилъ Они стрѣляли изъ ружей и лили кровь... А что, тебѣ не хорошо бываетъ, батюшка, когда ты видишь кровь? Да, это видно по твоему лицу. Точно, какъ со мною -- куда ты такъ глядишь?
-- Никуда,-- сказалъ тихо убійца, отступивъ шага два назадъ и уставясь неподвижно поблекшими глазами черезъ голову сына.-- Никуда.
Въ такомъ положеніи и съ тѣмъ же выраженіемъ въ чертахъ стоялъ онъ еще нѣсколько минутъ; потомъ медленно оглянулся, будто ища чего-то, и съ содроганіемъ вошелъ въ хижину.
-- Можно его ввести сюда, батюшка?-- спросилъ Бэрнеби, смотрѣвшій на него съ изумленіемъ. Отецъ отвѣчалъ только подавленнымъ вздохомъ и легъ на землю, закрывъ голову плащемъ, и подвинулся въ самый темный уголъ.
Видя, что Гога ничѣмъ нельзя разбудитъ, Бэрнеби перетащилъ его черезъ лужайку и положилъ на кучку соломы и сѣна, которая самому ему служила постелью, омывъ напередъ его раны водою изъ ближняго ручья; потомъ легъ самъ и скоро заснулъ, глядя на звѣзды.
На другой день его рано разбудило солнечное сіяніе, пѣнье птицъ и жужжанье насѣкомыхъ; онъ оставилъ отца и Гога спящими въ хижинѣ и вышелъ одинъ на сладкій, прохладный воздухъ. Но онъ чувствовалъ, что красоты пробуждающагося утра, которыми онъ такъ часто упивался съ глубокимъ наслажденіемъ, тяжело падали ему на стѣсненное сердце, еще исполненное страшными сценами послѣдней ночи и многихъ прежнихъ ночей. Онъ не зналъ за собою злого проступка, не получилъ и другого понятія о дѣлѣ, къ которому присталъ, ни о людяхъ, которые его защищали; однакожъ, теперь полонъ былъ раскаянія, безпокойства, страшныхъ воспоминаній и желаній (какихъ не зналъ прежде), чтобъ лучше то или другое не случалось и чтобъ столь многіе люди но терпѣли такихъ мукъ и страданій. Теперь думалъ онъ, какъ были бы счастливы они, т. е. онъ, отецъ, мать и Гогъ, еслибъ ушли вмѣстѣ и поселились гдѣ-нибудь въ уединенномъ мѣстечкѣ, гдѣ бы не было такихъ бѣдствій; а можетъ быть слѣпой, который такъ умно говорилъ о золотѣ и разсказывалъ о великихъ его тайнахъ, научилъ бы ихъ, какъ прожить безъ нужды, въ довольствѣ. При этой мысли, онъ еще больше жалѣлъ, что не видалъ вчера слѣпого. Еще онъ раздумывалъ объ этомъ, какъ подошелъ отецъ и тронулъ его за плечо.
-- Ахъ!-- воскликнулъ Бэрнеби, очнувшись отъ глубокаго разумья.-- Это ты?
-- Кому же быть другому?
-- Я подумалъ было,-- отвѣчалъ онъ:-- что это слѣпой. Мнѣ съ нимъ надо кое о чемъ поговорить, батюшка.
-- И мнѣ также, потому что безъ него я не знаю куда бѣжать и за что приняться; оставаться же здѣсь -- смерть. Сходи опять къ нему и приведи его сюда.
-- Сходить!-- воскликнулъ восхищенный Бэрнеби.-- Славно, батюшка! Этого-то мнѣ и нужно!
-- Да приводи только его, а не кого-нибудь другого. Хотя бъ тебѣ пришлось простоять у его дверей цѣлый день и цѣлую ночь, жди, пока его встрѣтишь, и не возвращайся безъ него.
-- Не бойся, ужъ онъ придетъ!-- воскликнулъ Бэрнеби весело.
-- Сперва прочь эти бездѣлки,-- сказалъ отецъ, сорвавъ у него со шляпы ленты и перья:-- да надѣнь мой плащъ сверхъ платья. Берегись, ступай осторожнѣе, а у нихъ слишкомъ много работы на улицахъ: они тебя и не замѣтятъ. Какъ безопасно воротиться, объ этомъ тебѣ нечего заботиться: это ужъ будетъ его дѣло.
-- Конечно,-- сказалъ Бэрнеби.-- Разумѣется. Онъ умный человѣкъ, батюшка; человѣкъ, который научитъ насъ, какъ разбогатѣть. О, я его знаю, знаю.
Скоро онъ былъ переряженъ и съ облегченнымъ сердцемъ пустился во вторичный путь, между тѣмъ, какъ Гогъ въ пьяномъ безчувствіи лежалъ, растянувшись, на полу хижины, а отецъ Бэрнеби ходилъ взадъ и впередъ у двери.
Терзаемый мучительными мыслями, смотрѣлъ онъ вслѣдъ сыну и прохаживался, тревожась отъ каждаго вѣтерка, шелестившаго межъ деревьевъ, отъ каждой легкой тѣни, которую мимолетное облако кидало на цвѣтистый лугъ. Онъ очень заботился о безопасномъ возвращеніи Бэрнеби и, однакожъ, хотя собственная его жизнь зависѣла отъ этого, чувствовалъ себя легче, когда тотъ ушелъ. Въ черствомъ эгоизмѣ, какой порождала безпрестанная мысль объ его страшныхъ преступленіяхъ и ихъ слѣдствіяхъ, на этомъ и на томъ свѣтѣ, пропадала всякая память о Бэрнеби, какъ о сынѣ. Но его присутствіе было ему пыткою и упрекомъ; въ дикихъ глазахъ его мелькали страшные образы той преступной ночи; дикая, странная наружность сына и полуразвившійся разумъ представляли его убійцѣ созданіемъ, выросшимъ изъ пролитой крови жертвъ его. Онъ не могъ выносить взора сына, не могъ вынесть его прикосновенія, голоса, и, однакожъ, своимъ отчаяннымъ положеніемъ и единственною заботою, какую имѣлъ теперь, заботою избѣжать висѣлицы, онъ былъ принужденъ держать его при себѣ неотлучно.
Цѣлый день, рѣдко отдыхая, ходилъ онъ взадъ и впередъ и разсуждалъ обо всемъ этомъ; а Гогъ все еще лежалъ безъ памяти въ хижинѣ. Наконецъ, когда солнце закатилось, Бэрнеби пришелъ домой, ведя слѣпого за руку и усердно съ нимъ разговаривая.
Убійца вышелъ къ нимъ навстрѣчу и послалъ Бэрнеби къ Гогу, который тоже кое-какъ поднялся на ноги, и потомъ пошелъ со слѣпымъ въ хижину.
-- Зачѣмъ ты посылалъ его?-- сказалъ Стеггъ.-- Развѣ ты не знаешь, что это было прямое средство потерять его такъ же скоро, какъ мы нашли его?
-- Такъ, по твоему, я самъ долженъ былъ идти?-- возразилъ тотъ.
-- Гм! Это, можетъ быть, не годилось бы. Въ четвергъ вечеромъ я былъ у тюрьмы, да не нашелъ тебя въ суматохѣ. Вчерашнюю ночь также выходилъ со двора. Добрая работа была вчера... веселая работа... прибыльная работа,-- промолвилъ онъ, побрякивая деньгами въ карманѣ.
-- А ты... Видѣлъ ли ты жену?
-- Да.
-- Разскажешь ты мнѣ что-нибудь объ этомъ или нѣтъ?
-- Все разскажу,-- отвѣчалъ, усмѣхаясь, слѣпой.-- Извини, мнѣ очень пріятно, что ты такъ нетерпѣливъ. Тутъ есть энергія...
-- Соглашается ли она сказать слово, которое можетъ спасти меня?
-- Нѣтъ,-- сказалъ слѣпой выразительно, обернувшись къ нему лицомъ.-- Нѣтъ... Вотъ, какъ было дѣло. Она лежала при смерти съ тѣхъ поръ, какъ потеряла своего любимца. Я отыскалъ ее въ больницѣ и подошелъ (съ твоего позволенія) къ постели. Длиннаго разговора мы не вели, потому что она была слаба, да и я при людяхъ не совсѣмъ былъ развязенъ. Впрочемъ, я сказалъ ей все, о чемъ мы съ тобой условились, и описалъ положеніе сынка живыми красками. Она старалась смягчить меня; но я, разумѣется, сказалъ ей, что это значитъ терять только время. Она плакала и рыдала, можешь вообразить, какъ плачутъ и рыдаютъ всѣ женщины. Потомъ вдругъ оправилась и отвѣчала, что Господь защититъ и ее и невиннаго ея сына; что она призываетъ мщеніе Божіе на насъ -- и, не шутя, сдѣлала это отборными словами, право. Я дружески совѣтывалъ ей не слишкомъ разсчитывать на помощь съ такой дальней стороны, убѣждалъ подумать хорошенько, сказалъ, гдѣ живу -- я зналъ, что она пришлетъ за мною на другой же день -- и оставилъ ее въ поддѣльномъ, а, можетъ быть, и настоящемъ обморокѣ.
Послѣ этого разсказа, сдѣланнаго съ разстановками, потому что разсказчикъ грызъ въ то-же время орѣхи, которыми набитъ былъ его карманъ, онъ вынулъ фляжку, хлебнулъ прежде самъ, потомъ подалъ ее пріятелю.
-- Ты не хочешь, не хочешь?-- сказалъ онъ, почувствовавъ, что Роджъ оттолкнулъ ее отъ себя.-- Хорошо. Да, можетъ быть, не хочетъ ли храбрый джентльменъ, что живетъ съ тобою. Эй, желѣзоѣдъ.
-- Чортъ побери!-- сказалъ Роджъ, удерживая его за руку.-- Научи ты меня, что мнѣ дѣлать?
-- Что дѣлать. Нѣтъ ничего легче. Сдѣлай поскорѣе ночную прогулку, часа на два длиною, съ сынкомъ, а онъ будетъ радъ; я дорогою надавалъ ему добрыхъ совѣтовъ, прогуляйся какъ можно подальше отъ Лондона. Потомъ дай мнѣ знать, гдѣ ты, а за остальное ужъ я берусь. Ее навѣрное уговорю; она долго не вытерпитъ; а что касается до случая, если тебя опять поймаютъ, такъ вѣдь знаешь, изъ Ньюгета ушелъ не одинъ, а триста человѣкъ. Разсуди объ этомъ въ утѣшеніе себѣ.
-- Но намъ надо чѣмъ нибудь жить. Чѣмъ же?
-- Чѣмъ?-- повторилъ слѣпой.-- Ѣдой да питьемъ. А откуда взять ѣду и питье. Купить. Деньги!-- воскликнулъ онъ, ударивъ себя по канману.-- За деньгами стало дѣло. Боже мой, да на улицахъ деньги текутъ, какъ вода. Дай только Богъ, чтобъ потѣхи еще не скоро миновались; это веселыя зремсна: золотыя, рѣдкія, роскошныя, прибыльныя времена. Эй, желѣзоѣдъ! Выпей, молодецъ, выпей! Гдѣ ты тамъ? Эй!
Съ такими восклицаніями отправился слѣпой къ шалашу, гдѣ Гогъ съ Бэрнеби сидѣли на землѣ, и вошелъ къ нимъ.
-- Выпей-ка!-- вскричалъ онъ, подавая Гогу бутылку.-- Канавы нынче полны виномъ и золотомъ. Гинеи и водка текутъ даже изъ колодцевъ. Пей, нечего жалѣть.
Изнеможенный, неумытый, небритый, испачканный золою и сажею, закопченный дымомъ, осиплый, опухлый, разбитый всѣмъ тѣломъ, въ лихорадкѣ, Гогъ взялъ, однакожъ, фляжку и поднесъ ко рту. Онъ готовъ былъ пить, какъ входъ въ хижину вдругъ заслонила чья-то тѣнь, и передъ нимъ очутился Денни.
-- Не за худымъ, не за худымъ, сказалъ Денни ласковымъ тономъ, когда Гогъ остановился въ питьѣ и оглядывалъ его отнюдь не но пріятельски съ ногъ до головы. Не за худымъ, братъ... Э, да и Бэрнеби здѣсь. Какъ поживаешь, Бэрнеби? И еще двое джентльменовъ. Вашъ покорнѣйшій слуга, господа. Надѣюсь, вы также не примете въ дурную сторону моего посѣщенія. Не правда ли, братцы!
Несмотря на этотъ весьма привѣтливый и дружескій тонъ, онъ, повидимому, очень колебался, войти ли ему или остаться въ дверяхъ? Одѣтъ былъ онъ нѣсколько лучше обыкновеннаго; правда, на немъ бытъ тотъ же черный, протертый кафтанъ, но за то на шеѣ повязанъ былъ изжелта бѣлый галстухъ, а на рукахъ надѣты большія кожаныя перчатки, въ родѣ тѣхъ, что садовники носятъ за работою. Башмаки вновь смазаны и украшены парою ржавыхъ желѣзныхъ пряжекъ; подвязки на колѣняхъ новыя, и гдѣ не доставало пуговицъ, тамъ были у него булавки. Вся наружность его походила на страшно опустившагося полицейскаго или сыщика, который, однако, не покидаетъ мысли дѣйствовать сообразно своему призванію и для хорошей цѣли не пренебрегать никакими средствами.
-- Да вамъ здѣсь славно,-- сказалъ мистеръ Денни, вынувъ грязный носовой платокъ, похожій на удавную петлю, и нервозно утерши имъ лицо.
-- Не такъ-то славно, чтобъ скрыться отъ тебя,-- отвѣчалъ Гогъ сурово.
-- Ну, такъ я тебѣ скажу, братъ,-- продолжалъ Денни съ дружеской улыбкой:-- коли не хочешь, чтобъ я зналъ, куда ты ѣдешь, вѣшай на сбрую другіе колокольчики. Звонъ тѣхъ, что ты вчера носилъ, я хорошо знаю и тоны слышу, право... Ну, какъ поживаешь, братъ?
Между тѣмъ, онъ подошелъ ближе и осмѣлился, наконецъ, сѣсть возлѣ Гога.
-- Какъ поживаю?-- отвѣчалъ Гогъ.-- Гдѣ ты былъ вчера? Куда ты ушелъ отъ меня изъ тюрьмы? Зачѣмъ оставилъ меня? И что значило, что ты такъ повернулъ на меня глазами и погрозилъ кулакомъ, а?
-- Я, кулакомъ на тебя, братъ?-- сказалъ Денни, тихо отводя поднятую съ угрозой Гогову руку.
-- Не кулакомъ, такъ палкою; все равно.
-- Богъ съ тобою, братецъ; я и не думалъ... Ты меня не понимаешь. Теперь мнѣ не удивительно,-- промолвилъ онъ тономъ обиженнаго и огорченнаго человѣка;-- вѣдь ты вѣрно подумалъ, будто я готовъ измѣнить знамени за то, что мнѣ хотѣлось оставить въ тюрьмѣ пару молодцовъ?
Гогъ съ клятвою увѣрялъ его, что дѣйствительно думалъ это.
-- Чтобъ я измѣнилъ знамени! Я, Нэдъ Денни, какъ меня окрестилъ самъ отецъ... Это твой топоръ, братъ?
-- Да, мой,-- отвѣчалъ Гогъ такъ же сердито, какъ и прежде:-- попалъ бы онъ въ тебя, если-бъ ты встрѣтился мнѣ вчерашнюю ночь. Положи его.
-- Попалъ бы въ меня,-- сказалъ мастеръ Денни, все-таки держа его въ рукахъ и ощупывая лезвіе, будто въ задумчивости.-- Попалъ бы въ меня, хоть бы я все время велъ себя самымъ приличнымъ образомъ. Вотъ нынче каковъ свѣтъ. И ты не спросишь меня, не хочу ли я хлебнуть изъ бутылки, а?
Гогъ подвинулъ къ нему флягу. Едва онъ поднесъ ее ко рту, какъ Бэрнеби вскочилъ и махнулъ имъ замолчать, смотря пристально за дверь.
-- Что тамъ, Бэрнеби?-- сказалъ Денни, глядя на Гога и уронивъ изъ рукъ стклянку, но крѣпко держа топоръ.
-- Тсъ,-- отвѣчалъ онъ тихо.-- Что это сверкаетъ за плетнемъ?
-- Что!-- вскричалъ Денни во весь голосъ и крѣпко схватилъ Бэрнеби съ Гогомъ.-- Вѣдь... вѣдь не солдаты...
Въ ту же минуту хижина наполнилась вооруженными людьми; толпа кавалеристовъ подскакала и остановилась у входа.
-- Вотъ,-- сказалъ Денни, который стоялъ равнодушно, когда они схватили плѣнниковъ:-- вотъ, джентльмены, два молодца, за которыхъ прокламація положила награду. А это убійца, который бѣжалъ изъ тюрьмы. Жалко, братъ,-- прибавилъ онъ смиреннымъ тономъ, обратясь къ Гогу,-- а ты самъ навлекъ на себя это; ты принудилъ меня къ такому поступку; понимаешь, ты не хотѣлъ уважить самыхъ здравыхъ, самыхъ конституціонныхъ правилъ; ты напалъ даже на самое коренное основаніе общества. Легче-бъ я отдалъ какую-нибудь бездѣлку на милостыню, чѣмъ сдѣлалъ это, клянусь душою... Если хотите ихъ подержать, джентльмены, то я, кажется, свяжу ихъ лучше вашего.
Но эта работа была отсрочена на нѣсколько минутъ новымъ происшествіемъ. Слѣпой, который ушами видѣлъ острѣе, чѣмъ большая часть людей глазами, прежде Бэрнеби встревожился шелестомъ въ кустарникѣ, изъ-за котораго подошли солдаты. Онъ тотчасъ кинулся вонъ, скрывался гдѣ-то съ минуту, но вѣроятно, второпяхъ, обманувшись мѣстомъ, на которое вышелъ, пустился бѣжать вдоль открытаго луга.
Офицеръ тотчасъ закричалъ, что этотъ человѣкъ вчера участвовалъ въ разграбленіи одного дома. Ему громко закричали сдаться. Онъ тѣмъ сильнѣе ударился бѣжать и черезъ нѣсколько секундъ былъ бы внѣ выстрѣла. Но раздалась команда, и солдаты выпалили.
На мигъ настала мертвая тишина. Глаза всѣхъ устремились вдаль. Видно было, какъ слѣпой встрепенулся при залпѣ, будто трескъ испугалъ его. Но онъ не остановился и не умѣрилъ нисколько шагу, а пробѣжалъ футовъ сорокъ дальше. Потомъ, не покачнувшись и не задрожавъ, не показавъ никакого признака раны, вдругъ рухнулся на землю.
Нѣсколько человѣкъ бросились на мѣсто, гдѣ онъ лежалъ,-- между прочими и Денни. Все это произошло такъ быстро, что дымъ не успѣлъ еще разсѣяться и медленно вился еще легонькимъ облачкомъ, которое торжественно поднималось вверхъ, будто душа умершаго. Нѣсколько кровавыхъ капель нашли на травѣ, да еще нѣсколько капель, когда поворотили слѣпого на другой бокъ -- и только...
-- Посмотрите же, посмотрите,-- говорилъ Денни, ставъ на одно колѣно подлѣ трупа и безутѣшно взглянувъ на офицера и солдатъ.-- Хорошо ли это?
-- Посторонись,-- отвѣчалъ офицеръ.-- Сержантъ, осмотри, что было у преступника.
Сержантъ выворотилъ Стегговы карманы и счелъ на травѣ сорокъ пять гиней золотомъ, кромѣ нѣсколькихъ иностранныхъ монетъ и двухъ колецъ. Найденное завязано въ носовой платокъ и взято; трупъ не тронутъ съ мѣста, но при немъ остался сержантъ съ шестью человѣками, чтобъ перенести его въ ближнюю гостиницу.
-- Ну, не хочешь ли идти туда,-- сказалъ сержантъ, потрепавъ Денни по спинѣ и указавъ на офицера, шедшаго въ хижину.
На это Денни отвѣчалъ только словами:-- "не говори со мною", и повторилъ то, что уже сказалъ:-- "хорошо ли это?"
-- Я думаю, для тебя это не очень важно,-- замѣтилъ сержантъ холодно.
-- Для кого жъ,-- сказалъ, приподнимаясь, Денни:-- для кого жъ это важно, если не для меня?
-- О, я не зналъ, что у тебя такое нѣжное сердце,-- промолвилъ сержантъ.
-- Нѣжное сердце,-- повторилъ Денни.-- Нѣжное сердце. Ты посмотри-ка на этого человѣка. Неужели это конституціонно? Видишь-ли, какъ онъ насквозь прострѣленъ, вмѣсто того, чтобъ быть спроваженнымъ, какъ слѣдуетъ британцу. Убей меня Богъ, если я знаю, какой партіи даржаться. Вы столько же благонамѣренны, какъ и другіе. Что станется съ отечествомъ моимъ, если военные такимъ манеромъ замѣнятъ и вытѣснятъ гражданскихъ судей? Гдѣ права этого несчастнаго ближняго, какъ гражданина, если онъ во мнѣ не нуждался въ послѣднія свои минуты? Я былъ здѣсь, былъ покоренъ, готовъ... Хороши нынче времена, братъ. Если мертвые такъ возопіютъ противъ насъ, какъ намъ послѣ того спать покойно? Очень хороши...
Доставило-ли ему существенное утѣшеніе то, что ему поручили вязать арестантовъ, нельзя сказать навѣрное. Какъ бы то ни было, это порученіе разсѣяло, однакожъ, на нѣсколько времени его мучительныя думы и заняло умъ его приличнымъ образомъ.
Впрочемъ, не всѣхъ, однакожъ, отправили вмѣстѣ: ихъ развели на два отдѣленія; Бэрнеби съ отцомъ, шедшіе среди пѣхотинцевъ, составило одно, а Гогъ, крѣпко привязанный къ лошади, подъ сильнымъ кавалерійскимъ карауломъ, другое.
Имъ некогда было переговаривать между собою въ теченіе краткаго срока, предшествовавшаго аресту, ибо они строго были раздѣлены одинъ отъ другого. Гогъ замѣтилъ только, что Бэрнеби, съ потупленною головою, выступалъ между солдатъ, не поднимая глазъ, и что, прошедъ мимо, старался привѣтствовать его связанною рукою. Самъ онъ поддерживалъ свою бодрость твердою увѣренностью, что народъ, изъ какой бы то ни было тюрьмы, освободитъ его силою. Но когда пришли они въ Лондонъ, а особливо въ Флитъ-Мэркетъ, который еще недавно былъ оплотомъ мятежниковъ, и гдѣ войска искореняли послѣдніе остатки возмущенія, тогда онъ увидѣлъ, что нѣтъ никакой надежды, и почувствовалъ, что идетъ на смерть.