LXVIII.
Въ предшествовавшую ночь, пока горѣлъ Ньюгетъ, Бэрнеби съ отцомъ стояли въ Смитфильдѣ, позади арьергарда бунтовщиковъ и смотрѣли издали на пламя, какъ люди, внезапно пробужденные отъ сна. Прошло нѣсколько времени прежде чѣмъ они могли ясно опамятоваться, гдѣ были и какъ сюда попали, и прежде, чѣмъ замѣтили инструменты, которые имъ поспѣшно сунули въ руки для того, чтобъ они могли освободить себя отъ оковъ.
Если бы Бэрнеби послѣдовалъ первому побужденію или быль одинъ, то, несмотря на тяжелыя оковы, онъ побѣжалъ бы назадъ къ Гогу, котораго образъ теперь являлся его омраченному разсудку въ новомъ блескѣ избавителя и вѣрнѣйшаго друга. Но ужасъ и безпокойство, какіе ощущалъ отецъ при каждомъ движеніи на улицѣ, сообщались и ему, когда онъ узналъ всю ихъ обширность, и наполнили его такимъ же ревностнымъ желаніемъ бѣжать въ безопаснѣйшее пристанище.
Въ углу, на площади, подъ какимъ-то сараемъ, сталъ Бэрнеби на колѣни и, прерывая отъ времени до времени свою работу, чтобъ погладить отца рукою по лицу или поглядѣть на него съ улыбкою, началъ сбивать его желѣзо. Увидѣвъ его свободнаго и изъявивъ свою радость, онъ принялся за собственныя оковы, которыя скоро со звономъ упали на землю..
Теперь они начали пробираться вмѣстѣ и миновали многіе группы, изъ которыхъ каждая стояла вокругъ нагнувшагося человѣка, загораживая его отъ прохожихъ, но не могла заглушить шума отъ ударовъ молотка, обличавшихъ секретную работу. Двое бѣглецовъ пустились къ Клеркенуэллю, оттуда въ Ислингтонъ, какъ ближайшій конецъ города, и скоро очутились въ чистомъ полѣ. Долго проблуждавъ вокругъ, нашли они на лугу при Финчлеѣ бѣдную хижину, съ обмазанными глиною стѣнами и кровлею изъ травы и вѣтвей, построенную для пастуха, но теперь покинутую. Здѣсь провели они ночь.
Когда разсвѣло, они бродили тамъ и сямъ, и наконецъ пошелъ одинъ Бэрнеби къ кучѣ маленькихъ хижинокъ, миляхъ въ двухъ или трехъ разстоянія, купить хлѣба и молока. Но какъ лучшаго пріюта они не отыскали, то воротились на прежнее мѣсто и легли, ожидая ночи.
Одинъ Богъ знаетъ, съ какими сбивчивыми идеями долга и привязанности, съ какими странными впушеніями природы, съ какими смутными воспоминаніями о томъ, какъ онъ ребенкомъ игралъ съ прочими дѣтьми, которыя разсказывали о своихъ отцахъ и любви ихъ къ нимъ, съ какими неопредѣленными мыслями о тоскѣ и слезахъ матери, о ея вдовьемъ одиночествѣ, заботился онъ объ этомъ человѣкѣ, кормилъ его и ухаживалъ за нимъ. Несомнѣнпо только, что темная масса такихъ мыслей овладѣла имъ, выучила его грустить, когда онъ заглядывалъ въ это исхудалое лицо; слезы навертывались у него на глазахъ, когда онъ наклонялся поцѣловать его въ щеку; онъ проливалъ радостныя слезы, когда заслонялъ его отъ солнца, вѣялъ на него прохладу древесными листьями, успокаивалъ его, лишь только тотъ вздрагивалъ во снѣ, и раздумывалъ о томъ, какъ, наконецъ, придетъ къ нимъ она и будетъ счастлива... Онъ сидѣлъ подлѣ отца цѣлый день, ожидая, не услышитъ ли ея шаговъ въ дыханьѣ вѣтерка, не увидитъ ли ея тѣни въ тихо волнуемой травѣ, плетя полевые цвѣтки къ ея приходу и его пробужденію, наклоняясь прислушаться къ его бреду и подивиться, что на столь покойномъ мѣстечкѣ онъ такъ безпокойно спитъ. Солнце закатилось, и ночь настала, а Бэрнеби все сидѣлъ неподвижно, погруженный въ эти мысли, точно будто на свѣтѣ не существовало другихъ людей, и будто мрачное дымное облако, стлавшееся вдали надъ безмѣрнымъ городомъ, не покрывало ни пороковъ, ни преступленій, ни жизни со смертью, ни причинъ къ безпокойству,-- ничего кромѣ чистаго воздуха.
Между тѣмъ наступило время, когда Бэрнеби надобно было идти одному отыскивать слѣпого (дѣло, за которое онъ взялся съ восторгомъ) и привести сюда; онъ долженъ былъ особенно стараться, чтобы его не подсмотрѣли и не подслѣдили на возвратномъ пути. Бэрнеби слушалъ даваемыя ему наставленія, повторялъ ихъ себѣ то и дѣло и, обернувшись раза два-три къ отцу съ веселою улыбкою, пустился, наконецъ, исполнять свое порученіе; Грейфа, котораго унесъ съ собою изъ тюрьмы, оставилъ онъ на попеченіи отца.
Какъ ни легокъ былъ Бэрнеби на ногахъ, какъ ни торопился воротиться скорѣе, однако дошелъ до Лондона тогда уже, когда начались пожары. Онъ вступилъ въ улицы и, можетъ быть, отсутствіе его новыхъ товарищей или скрытность порученія, или прекрасное уединеніе, въ какомъ прожилъ и промечталъ онъ день, такъ перемѣнили его, но городъ показался ему населеннымъ легіономъ дьяволовъ. Это бѣгство и преслѣдованіе, это жестокое пламя и истребленіе, этотъ страшный крикъ и оглушительный шумъ, неужели это благородное, великое дѣло добраго лорда?..
Хотя открывшееся передъ нимъ зрѣлище едва не лишило его памяти, однакожъ, онъ нашелъ жилище слѣпого. Домъ былъ запертъ и пустъ. Онъ ждалъ довольно долго, но никто не приходилъ. Наконецъ, онъ удалился и, зная теперь, что солдаты стрѣляютъ и вѣроятно побили многихъ, пошелъ въ Гольборнъ, гдѣ была, слышалъ онъ, большая толпа, посмотрѣть, не найдетъ ли Гога, и нельзя ли его уговорить бѣжать отъ опасности и воротиться съ нимъ вмѣстѣ.
Оглушенный и напуганный уже напередъ, онъ почувствовалъ въ тысячу разъ большій ужасъ, когда попалъ въ пучину бунта и, не участвуя самъ, увидѣлъ ее такъ близко передъ собою. Смотритъ -- тамъ, въ срединѣ, высясь надъ всѣми, подлѣ самаго дома, который мятежники теперь осаждали, сидитъ на лошади Гогъ и ободряетъ кликами неистовыхъ.
Обезпамятѣвшій отъ жара, шума, треска и всего, что окружало его, онъ протѣснился сквозь толпу (гдѣ многіе узнали его и съ одобрительными восклицаніями давали ему дорогу) и былъ ужъ подлѣ Гога, который кому-то страшно грозилъ; но кому, и что именно говорилъ при этомъ Гогъ, онъ не разслышалъ. Въ ту же минуту толпа ворвалась въ домъ, и Гогъ -- нельзя было распознать какъ и отъ кого -- стремглавъ повалился на землю. Бэрнеби стоялъ подлѣ него, когда тотъ поднялся, шатаясь. Хорошо, что онъ подалъ голосъ, иначе Гогъ раскроилъ бы ему черепъ топоромъ своимъ.
-- Ты?.. Бэрнеби? Чья это рука сбила меня?
-- Не моя.
-- Чья же? Я говорю, чья?-- восклицалъ онъ, качаясь на ногахъ и бросая дикіе взоры кругомъ.-- Что мы дѣлаемъ? Гдѣ онъ? Укажи мнѣ!
-- Ты раненъ,-- сказалъ Бэрнеби, ибо онъ дѣйствительно былъ раненъ въ голову какъ полученнымъ ударомъ, такъ и копытомъ своей лошади.-- Пойдемъ отсюда.
Онъ схватилъ лошадь за узду, поворотилъ ее и оттащилъ Гога за собою на нѣсколько шаговъ. Они выбрались, такимъ образомъ, изъ толпы, хлынувшей съ улицы въ погреба виноторговца.
-- Гдѣ... гдѣ Денни?-- сказалъ Гогъ, остановившись и крѣпко держа за руку Бэрнеби.-- Гдѣ онъ былъ цѣлый день? Что это значило, что онъ такъ разстался со мною въ тюрьмѣ прошлую ночь? Скажи, ты... слышишь?
Онъ взмахнулъ своимъ страшнымъ оружіемъ, но въ тотъ же мигъ повалился, какъ чурбанъ на земь. Одурѣлый отъ вина и раны въ головѣ черезъ минуту поползъ онъ, однако, къ потоку горячаго спирта, который струился по капавѣ, и сталъ пить изъ него, будто изъ ручья воду.
Бэрнеби оттащилъ его и принудилъ подняться на ноги. Хотя Гогъ не могъ ни стоятъ, ни ходить, однако, какъ то инстинктивно добрелъ до лошади, вскарабкался къ ней на хребетъ и усѣлся. Бэрнеби сначала постарался снять съ лошади гремучую сбрую, потомъ вскочилъ позади Гога, взялъ узду, поѣхалъ въ ближній Дитеръ-Ленъ и погналъ пугливаго коня тяжелымъ галопомъ.
Еще разъ оглянулся онъ прежде, чѣмъ выѣхать изъ улицы, и увидѣлъ сцену, о которой память ни въ комъ, даже въ Бэрнеби, не легко могла изгладиться.
Домъ виноторговца, вмѣстѣ съ нѣсколькими сосѣдними домами, составлялъ одну огромную огненную массу. Цѣлую ночь никто не пытался тушить пожаръ, ни остановить распространеніе пламени; но теперь толпа солдатъ усердно хлопотала надъ сломкою двухъ деревянныхъ домовъ, ежеминутно готовыхъ загорѣться, что, безъ сомнѣнія, чрезвычайно далеко распространило бы огонь. Паденіе шатающихся стѣнъ и тяжелыхъ балокъ, ругательства сволочи, отдаленные выстрѣлы солдатъ, отчаянныя лица и вопли тѣхъ, чьи дома были въ опасности, хлопоты испуганныхъ людей, бѣгущихъ съ своими пожитками, темнокрасное зарево охватившее весь небесный сводъ, будто насталъ день послѣдняго суда и вселенная объята пламенемъ, пепелъ, дымъ и огненный дождь, палящій и зажигающій все, на что падалъ, знойное, удушливое курево, смрадъ, носившійся, какъ самумъ, по всему, гасившій звѣзды, солнце, мѣсяцъ и самое небо,-- все это образовало такой итогъ ужасовъ и разрушенія, что казалось, будто лицо небесъ померкло и ночь никогда не проглянетъ уже на землю своимъ кроткимъ, покойнымъ свѣтомъ.
Но было зрѣлище, еще болѣе раздиравшее душу -- гораздо ужаснѣйшее, чѣмъ дымъ и огонь, или даже чѣмъ самая безумная, неукротимая ярость черни. Стоки и канавы, каждая борозда, каждая впадина на мостовой, наполнены были горючимъ спиртомъ, и такъ какъ мятежники старались остановить его потоки, то онъ вышелъ изъ береговъ и разлился большимъ прудомъ, куда негодяи дюжинами падали и гибли. Густыми массами пролегали они вокругъ страшной лужи, мужья и жены, отцы и сыновья, матери и дочери, женщины съ дѣтьми на рукахъ, съ младенцами у груди,-- и пили жидкость, пока издыхали. Между тѣмъ, какъ одни наклонялись ртомъ къ краю и ужъ никогда потомъ не поднимали головы, другіе вскакивали отъ своего огненнаго питья, прыгали въ безумномъ торжествѣ, въ смертельныхъ мукахъ, пока падали и окунали свои трупы въ водку, ихъ уморившую. И это былъ еще не самый ужасный родъ смерти. Изъ горящихъ подваловъ, гдѣ бунтовщики пили шляпами и башмаками, ведрами и боченками, были нѣкоторые, вытаскиваемы заживо въ пламени съ головы до ногъ; въ нестерпимой мукѣ и страданіи бросались они ко всему, что походило на воду, и кидались, скрежеща зубами, въ это гибельное озеро, взбрызгивая жидкій огонь, который занимался отовсюду и не щадилъ ни мертвыхъ, ни живыхъ. Въ эту послѣднюю ночь великаго мятежа (ибо эта ночь была послѣднею) несчастныя жертвы безсмысленнаго кризиса сами становились прахомъ и пепломъ пожара, который они зажгли и разнесли съ собою по улицамъ Лондона.
То, что увидѣлъ Бэрнеби при этомъ послѣднемъ взглядѣ, неизгладимо врѣзалось ему въ душу. Онъ поспѣшилъ вонъ изъ города, сосредоточившаго въ себѣ такіе ужасы, и, потупивъ голову, чтобъ не видать отблеска пламени на мирномъ ландшафтѣ, скакалъ онъ изо всей мочи, пока опять очутился на просторѣ и тиши.
Онъ остановился, не доѣхавъ до хижины, гдѣ лежалъ отецъ его. Съ трудомъ растолковалъ онъ Гогу, что теперь надобно ему слѣзть съ лошади, кинулъ узду въ лужу и пустилъ лошадь на волю. Потомъ, поддерживая сколько умѣлъ лучше своего товарища, медленными шагами повелъ его далѣе.