LXVII.
Когда разсѣялся мракъ и начало свѣтать, городъ предсталъ дѣйствительно въ странномъ видѣ.
Цѣлую ночь никто не помышлялъ о снѣ и покоѣ. Ужасъ такъ явственно изображался на лицахъ жителей, и эти лица, отъ безсонницы (ибо почти никто, кому было что потерять, не осмѣливался сомкнуть глазъ съ понедѣльника), приняли столь отчаянный характеръ, что иностранецъ, въѣхавшій въ Лондонъ, долженъ бы былъ подумать, что въ городѣ свирѣпствуетъ чума или какая-нибудь другая зараза. Вмѣсто обычной веселости утра, все было мертво и тихо. Лавки, магазины и конторы заперты, извозчики и носильщики покинули свой промыселъ; ни одной кареты, ни одной коляски не гремѣло по медленно просыпавшимся улицамъ; ни одного рано вставшаго разносчика не было слышно; все было угрюмо и печально. Множество людей уже съ разсвѣтомъ было на ногахъ, но они скользили туда и сюда, будто пугаясь звука собственныхъ шаговъ своихъ; на публичныхъ мѣстахъ вращались, казалось, привидѣнія, а не живой народъ; вкругъ дымящихся развалинъ стояли тамъ и сямъ отдѣльныя безмолвныя фигуры; онѣ не осмѣливались даже шопотомъ произнести слово противъ мятежниковъ, ни чѣмъ либо показать, что не одобряютъ ихъ поступковъ.
Въ Пиккадилли, у лорда-президента, въ Лэмбетскомъ Дворцѣ, у лорда-канцлера, въ Гритмормондъ-Стритѣ, на королевской биржѣ, въ банкѣ, въ городской ратушѣ, въ коллегіяхъ и судахъ, во всякой задѣ, которая въ Вестминстерской Галлереѣ и обѣихъ парламентскихъ палатахъ выходила на улицу, уже съ самаго разсвѣта разставлены были отряды солдатъ. Конная гвардія стояла у дворца; въ паркѣ разбитъ лагерь, гдѣ было подъ ружьемъ полторы тысячи человѣкъ и пять баталіоновъ милиціи; Тоуеръ укрѣпленъ, подъемные мосты подняты, пушки заряжены, два артиллерійскіе полка помѣщены въ крѣпость и привели ее въ оборонительное состояніе. Многочисленный отрядъ солдатъ содержалъ стражу у Новаго Водопровода, на который грозила напасть чернь и въ ко торомъ, какъ ходили слухи, намѣревалась она изломать главныя трубы, чтобъ не было воды для тушенія пожаровъ. На Нольтри и въ Корнгиллѣ, равно какъ во многихъ другихъ мѣстахъ, улицы были заперты желѣзными цѣпями; по нѣкоторымъ изъ старыхъ церквей въ Сити, еще до разсвѣта, размѣщены солдаты, равно какъ и во многихъ частныхъ зданіяхъ (между прочимъ въ домѣ лорда Роккингема въ Гросвеноръ-Стритѣ), которыя, будто во время осады, находились въ блокадномъ состояніи, и изъ оконъ которыхъ высовывали грозныя жерла свои огнестрѣльныя орудія. Восходящее солнце освѣтило богатыя жилища, наполненныя вооруженными людьми, мебель, кое-какъ сбросанную кучею по угламъ, маленькіе дымные церковные дворы въ глухихъ переулкахъ, гдѣ солдаты лежали между могилами или сидѣли подъ тѣнью единственнаго стараго дерева, и ихъ крестъ-на-крестъ составленныя ружья блистали на солнечномъ свѣтѣ; одинокіе караулы, ходящіе взадъ и впередъ по безлюднымъ дворамъ, которые вчера еще оглашались стукомъ и жужжаньемъ промышленности, а теперь были такъ унылы,-- вездѣ караульни, гарнизоны и грозныя приготовленія.
Въ теченіе медленно тянувшагося дня видны были еще болѣе странныя вещи на улицахъ. Когда, въ урочный часъ, отворились ворота тюремъ Кингсбенча и Флита, найдены прибитыя на нихъ записки, въ которыхъ мятежники угрожали явиться въ наступающую ночь и сжечь обѣ темницы. Главные смотрители хорошо знали, сколько довѣрія заслуживали мятежники въ исполненіи подобныхъ обѣщаній, и потому рѣшились сами выпустить своихъ арестантовъ, позволивъ имъ взять съ собою свои пожитки; такимъ образомъ, тѣ изъ нихъ, которые имѣли въ тюрьмѣ какую-нибудь мебель, занимались цѣлый день переноскою ея туда или сюда, а часто и къ торговцамъ старьемъ, гдѣ рады были получить за нее хоть ничтожную плату. Между этими должниками было нѣсколько такихъ убитыхъ и подавленныхъ людей, которые столь долгое время провели въ заключеніи, были такъ бѣдны и безпріютны, такъ отчуждены отъ свѣта, такъ забыты и покинуты, что умоляли своихъ сторожей не выгонять ихъ изъ тюрьмы, а въ случаѣ необходимости лучше перевести въ другую темницу. Но на желанія ихъ не соглашались, чтобъ не навлечь гнѣва черни, и выталкивали ихъ на улицу, гдѣ они бродили взадъ и впередъ, едва находя дорогу въ давно-забытыхъ ими улицахъ; съ плачемъ тащились они въ своихъ лохмотьяхъ и едва въ состояніи были перейти улицу.
Даже изъ числа трехсотъ преступниковъ, ушедшихъ изъ Ньюгета, нѣкоторые искали своихъ сторожей и отдавались имъ въ руки; заточеніе и наказаніе не столько страшили ихъ, сколько ужасы еще другой такой ночи, какова была предшествовавшая. Многіе изъ выпущенныхъ преступниковъ непостижимою силою влеклись къ прежнему мѣсту своего заточенія, такъ что являлись среди бѣлаго дня и бродили вокругъ тюремъ. Пятьдесятъ человѣкъ вдругъ схвачены на слѣдующій же день внутри тюрьмы; но ихъ участь не пугала другихъ: несмотря ни на что, они все-таки приходили и цѣлую недѣлю были ловимы по двое и по трое ежедневно. Изъ упомянутыхъ пятидесяти преступниковъ, нѣкоторые старались снова развести огонь; но вообще они, повидимому, не имѣ и другой цѣли, какъ только посмотрѣть и побродить около стараго, знакомаго имъ мѣста.
Кромѣ угрозъ, которыя были прибиты къ воротамъ Флита и Кингсъ-Бенча, около часа пополудни появилось много подобныхъ же угрожающихъ афишъ на домахъ частныхъ людей; чернь извѣщала также о своемъ намѣреніи напасть на банкъ, монетный дворъ, арсеналъ въ Вульвичѣ и королевскіе дворцы. Грозныя записки приносилъ обыкновенно какой-нибудь человѣкъ, который, если это была лавка, входилъ въ нее и клалъ лоскутокъ на счетный столъ, прибавляя иногда еще какую-нибудь страшную угрозу,-- либо, если это былъ частный домъ, стучался въ дверь и отворившему слугѣ совалъ въ руку записку. Хотя во всякой части города были солдаты, и даже въ паркѣ расположенъ сильный отрядъ войска, однакожъ, эти люди цѣлый день исправляли свое посольство безнаказанно. Такъ, два негодяя одни-одинехоньки, вооруженные желѣзными палками изъ рѣшетки отъ дома лорда Менсфильда, проходили вдоль Гольборна и требовали денегъ для мятежниковъ. Точно тоже дѣлалъ высокій человѣкъ верхомъ, который сбиралъ для той же цѣли деньги во Флитъ-Стритѣ и не бралъ ничего, кромѣ золота.
Разнесся слухъ, ужаснувшій весь Лондонъ больше, нежели ужасали его эти явныя намѣренія бунтовщиковъ, хотя извѣстно было, что, въ случаѣ успѣшнаго исполненія угрозъ, предстоитъ національное банкротство и общее разореніе: заговорили, будто мятежники хотятъ разбить ворота. Бедлама и выпустить оттуда всѣхъ сумасшедшихъ. Это представило воображенію жителей Лондона столь страшныя картины, и дѣйствительно было такое дѣло, съ мыслью о которомъ соединялись столь новые и неслыханные ужасы, что многіе въ полномъ умѣ едва не потерялись; одна уже мысль объ этомъ намѣреніи была страшнѣе, чѣмъ всякая потеря и всякая жестокость, въ которой худшее все еще можно было угадывать напередъ.
Такъ проходилъ день; содержавшіеся за долги сбывали свое кое какое имущество; болѣе робкіе граждане продавали свою движимую собственность; отдѣльныя группы безмолвно стояли надъ развалинами; всѣ дѣла прекратились, и разставленные, какъ сказано, по постамъ солдаты оставались въ бездѣйствіи. Такъ прошелъ день, и ожидаемая со страхомъ ночь снова наступила.
Наконецъ, въ семь часовъ вечера, тайный кабинетный совѣтъ издалъ торжественную прокламацію, которая говорила, что теперь необходимо прибѣгнуть къ военной силѣ; что офицерамъ отданы рѣшительнѣйшія и строжайшія повелѣнія укрощать возстаніе непосредственно силою оружія; что всѣ бодрые граждане и вѣрноподданные его величества приглашаются съ дѣтьми, слугами и учениками не выходить эту ночь изъ домовъ своихъ. Каждому состоявшему въ строю солдату выдано по тридцати шести патроновъ пороха и пуль. Барабаны застучали, и все войско къ вечеру стояло подъ ружьемъ.
Гражданскія правительственныя мѣста, ободренныя этими сильными мѣрами, держали большое совѣщаніе, засвидѣтельствовали благодарность войску, которое предлагало имъ свою помощь, приняли ее и поручили распоряженіе ею обоимъ шерифамъ. Въ королевскомъ дворцѣ удвоены караулы; лейбъ-гвардейцевъ, егерей и всѣхъ прочихъ служителей поставили по коридорамъ и разнымъ лѣстницамъ со строгимъ приказомъ наблюдать свои посты цѣлую ночь; потомъ заперли всѣ ворота. Общества Тампля и другихъ коллегій учредили стражу при своихъ зданіяхъ и завалили ворота большими камнями, которые нарочно для этого вырыли изъ мостовыхъ. Въ Линкольнсъ-Иннѣ присутственныя залы заняты нортомберлэндскою милиціею, подъ командою лорда Элькуэрнона Перси; въ нѣкоторыхъ кварталахъ Сити помѣстились вооруженные граждане и держались довольно храбро. Нѣсколько сотъ бодрыхъ джентльменовъ бросились, вооруженные съ головы до ногъ, въ галлереи различныхъ цеховъ, крѣпко накрѣпко замкнули и заперли всѣ двери и вызывали (промежъ себя) мятежниковъ подойти ближе на свою же бѣду. Какъ эти распоряженія дѣлались почти одновременно, то все было готово къ сумеркамъ; улицы остались почти пусты и по всѣмъ главнымъ угламъ и поворотамъ уставлены войсками; офицеры разъѣзжали взадъ и впередъ по всѣмъ направленіямъ, отсылали домой одинокихъ пѣшеходовъ, а другихъ уговаривая сидѣть по квартирамъ и, когда услышатъ выстрѣлы, не подходить къ окнамъ. Тѣ улицы и проѣзды, которые положеніемъ своимъ благопріятствовали подходу большихъ народныхъ массъ, заперты еще большимъ количествомъ цѣпей, и на каждомъ изъ такихъ пунктовъ поставленъ значительный отрядъ солдатъ. По принятіи всѣхъ этихъ мѣръ предосторожности и по наступленіи совершенной темноты начальники ожидали результатовъ съ нѣкоторымъ волненіемъ и не безъ надежды, что такія бдительныя мѣры уже сами по себѣ устрашатъ чернь и предотвратятъ дальнѣйшіе безпорядки.
Но они жестоко обманулись въ этомъ разсчетѣ, ибо черезъ полчаса или даже менѣе,-- прежде еще, чѣмъ были зажжены фонари по улицамъ,-- поднялись мятежники, какъ бурное море, въ столь многихъ мѣстахъ вдругъ и съ такою непостижимою яростью, что предводители войскъ сначала не знали, куда сперва обратиться и что начать. Новые пожары, одинъ за другимъ, вспыхнули въ каждой части города, какъ будто намѣреніемъ бунтовщиковъ было опоясать городъ пламеннымъ кругомъ, который, постепенно суживаясь, превратилъ бы весь его въ пепелъ; чернь ринулась и зашумѣла по всѣмъ улицамъ, и какъ на дворѣ не было никого, кромѣ мятежниковъ и солдатъ, то послѣднимъ показалось, будто весь Лондонъ поднялся на нихъ, и будто они одни оборонялись отъ цѣлой столицы.
Черезъ два часа пылали тридцать шесть огней -- тридцать шесть большихъ пожаровъ; между прочимъ Боро Клинкъ въ Тулси-Стритѣ, Кингсъ-Бенчь, Флитъ и Нью-Брайдуэлль. Почти каждая улица была п битвы; въ каждомъ кварталѣ громъ ружей заглушалъ вопль и шумъ черни. Выстрѣлы начались въ Полтрэ, гдѣ первый залпъ положилъ на мѣстѣ почти двадцать человѣкъ. Солдаты тотчасъ отнесли трупы въ церковь св. Мильдрсда, потомъ дали еще залпъ, быстро погнали впередъ толпу, которая при видѣ этой расправы, начала отступать, выстроились у Чипсэйда и напали на телѣгу съ примкнутыми штыками.
Тутъ на улицахъ начала разыгрываться драма, поистинѣ ужасная; крикъ сволочи, визгъ женщинъ, стоны раненыхъ и безпрестанные выстрѣлы составлили оглушительный и ужасный аккомпаниментъ къ сценамъ, совершавшимся на каждомъ углу улицы. У цѣпей борьба была сильнѣе, и убыль въ людяхъ значительнѣе; но схватка и кровопролитіе происходили почти въ каждой улицѣ, гдѣ былъ какой-нибудь проходъ, и всюду представлялись тѣ же страшныя явленія.
На Гольборнскомъ Мосту и въ Гольборнъ-Гиллѣ смятенье было больше, чѣмъ гдѣ-нибудь, ибо народъ, разлившійся изъ Стараго Города двумя огромными потоками, по Людгетъ-Гиллю и Ньюгетъ-Стриту, соединился на этомъ пунктѣ въ столь плотную массу, что при всякомъ залпѣ падалъ, казалось, цѣлыми кучами. Здѣсь стоялъ большой отрядъ солдатъ, который стрѣлялъ то вдоль Флитъ-Маркета, то вдоль Гольборна, то вдоль Сноу-Гилля, безпрестанно очищая улицы по всѣмъ направленіямъ. И здѣсь также горѣло много огней; всѣ ужасы этой страшной ночи, казалось, сосредоточились на одномъ этомъ пунктѣ.
Двадцать разъ сряду кидались сюда мятежники, чтобъ открыть себѣ дорогу и зажечь домъ виноторговца; впереди ихъ былъ человѣкъ съ топоромъ въ рукѣ, верхомъ на огромной и сильной ломовой лошади, на которой, вмѣсто сбруи и погремушекъ, надѣты была цѣпи и кандалы, похищенныя изъ Ньюгета, такъ что при каждомъ шагѣ, при каждомъ скачкѣ она звенѣла воинственно и страшно. Двадцать разъ сряду были мятежники отражаемы съ сильнымъ урономъ и все-таки возвращались; хотя предводитель ихъ былъ особенно отличенъ и, будучи одинъ изъ мятежниковъ верхомъ, представлялъ очень видную цѣль, однако, никто не попадалъ въ него. Каждый разъ, какъ только разсѣвался дымъ, онъ являлся какъ молнія, громкимъ крикомъ ободрялъ товарищей, махалъ надъ головою топоромъ и смѣло скакалъ противъ пуль, какъ будто жизнь его была заколдована.
Этотъ человѣкъ былъ Гогъ; онъ участвовалъ во всякой страшной сценѣ. Два раза водилъ онъ приступъ на банкъ, помогалъ разбивать таможни на Блэкфрайерскомь Мосту и выкидывалъ деньги на улицу, зажегъ собственною рукою двѣ тюрьмы, являлся и тамъ, и здѣсь, и вездѣ,-- всюду первый, впереди, всюду дѣятельный, врубался въ ряды солдатъ, восклицалъ черни и гремѣлъ цѣпями своей лошади сквозь всѣ пронзительные крики бунта -- ни разу не раненый, ни разу не остановленный. Если укрощали его здѣсь, онъ опять неистовствовалъ тамъ; отраженный на одномъ мѣстѣ, тотчасъ стремился на другое. Отбитый въ двадцатый разъ отъ Гольборна, пустился онъ впереди большой толпы прямо къ церкви св. Павла, атаковалъ отрядъ солдатъ, стерегшій тутъ кучу плѣнниковъ, освободилъ послѣднихъ и съ этимъ приращеніемъ въ силѣ вернулся снова къ своей шайкѣ, бѣшеный, переполненный виномъ и яростью.
Для самаго ловкаго, самаго осторожнаго всадника было бы не бездѣлица усидѣть на конѣ среди такой тѣсноты и сумятицы; а этотъ сумасбродъ, безъ сѣдла, скользилъ, какъ морской ботъ, вдоль спины своей лошади, однакожъ, сидѣлъ крѣпко и вмигъ поворачивалъ коня, куда хотѣлъ. Сквозь самую густую суматоху, черезъ груду труповъ и горящіе обломки, то на тротуарѣ, то на проѣзжей улицѣ, то въѣзжая на какое-нибудь крыльцо, чтобъ виднѣе показаться своей толпѣ, то опять пробираясь черезъ такую давку, что, кажется, ножа бы негдѣ просунуть,-- разъѣзжалъ онъ на своемъ конѣ взадъ и впередъ, какъ будто могъ всѣ препятствія одолѣвать одною своей волею. И, можетъ быть, до извѣстной степени надо приписать именно этому обстоятельству его невредимость отъ выстрѣловъ; его безумная отвага и увѣренность, что онъ одинъ изъ тѣхъ, на которыхъ въ особенности указывала прокламація, одушевляли солдатъ желаніемъ захватить его живого и отклоняли отъ него многія пули, которыя иначе не такъ легко миновали бы цѣль.
Виноторговецъ и мистеръ Гэрдаль, будучи не въ состояніи сидѣть на мѣстѣ и слушать страшный шумъ, не видавъ, что происходитъ, взлѣзли на кровлю; тутъ укрылись они за трубами и осторожно глядѣли внизъ на улицу. Они предавались уже надеждѣ, что мятежники, столько разъ отбитые, усмирятся, наконецъ, какъ вдругъ дикій вопль извѣстилъ ихъ, что шайка зашла съ другой стороны; а грозное бряцанье, отвратительныхъ цѣпей показало въ ту же минуту, что и здѣсь предводительствуетъ Гогъ. Войска двинулись въ Флитъ-Маркетъ и разгоняли тамъ народъ, такъ что Гогъ съ своими могъ сюда проникнуть почти безъ труда и скоро очутился передъ домомъ.
-- Теперь все кончено,-- сказалъ вино продавецъ.-- Въ одну минуту погибнетъ пятьдесятъ тысячъ фунтовъ. Намъ надо спасать жизнь. Больше нечего дѣлать, и должно еще радоваться, если это намъ удастся.
Первою мыслью ихъ было -- пробираться по крышамъ домовъ и потомъ постучаться въ окно какой-нибудь свѣтелки, прося пріюта, чтобъ такимъ образомъ сойти на улицу и спастись бѣгствомъ; но вторичный вопль снизу показалъ имъ, что ихъ замѣтили, даже, что Гэрдаль узнанъ въ лицо; ибо они видѣли, какъ негодяи вдругъ подняли кверху свои лица, и Гогъ, который могъ ясно разглядѣть его при блескѣ пламени, освѣтившемъ какъ днемъ окрестность, кликнулъ его по имени и поклялся, что добудетъ его голову.
-- Оставьте меня здѣсь,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль:-- и спасайтесъ ради Бога только сами, мой любезный другъ. Ступай сюда,-- бормоталъ онъ сквозь зубы Гогу, подставляя ему себя открыто и не. заботясь уже о бѣгствѣ:-- кровля эта высока; если мы схватимся, то упадемъ вмѣстѣ.
-- Сумасбродство,-- говорилъ честный виноторговецъ, таща его назадъ:-- чистое сумасбродство. Образумьтесь, сэръ, образумьтесь! Меня бы никто вѣдь теперь не услышалъ, еслибъ я постучалъ въ окно; а еслибъ и услышали, то никто бы не осмѣлился помочь моему бѣгству. Черезъ погребъ есть ходъ на заднюю улицу, гдѣ мы вкатываемъ и выкатываемъ бочки. Намъ еще будетъ время сойти туда прежде, чѣмъ они вломятся въ домъ. Не мѣшкайте ни минуты, пойдемте... Ради обоихъ насъ... ради меня, любезный, добрый господинъ!
Между тѣмъ, какъ онъ говорилъ и тащилъ за собою мистера Гэрдаля, оба они бросили взглядъ на улицу. Это было дѣло одного мгновенія, но они успѣли обозрѣть всю толпу и видѣть, какъ она тѣснилась вкругъ дома: нѣкоторые изъ вооруженныхъ продирались впередъ ломать окна и двери; другіе брали огонь съ ближнихъ пожарищъ; иные, поднявъ кверху головы, слѣдили, куда они пойдутъ, и показывали на нихъ товарищамъ пальцами; но всѣ рвались и выли, подобно пламени, которое зажгли они. Видны были нѣкоторые, домогавшіеся лакомыхъ спиртовыхъ сокровищъ, хранившихся въ домѣ; другіе раненые падали на крыльцо и, покинутые среди общаго сборища, жалобно погибали; тутъ испуганная женщина, старавшаяся уйти; тамъ затерянное дитя; тамъ опьянѣлый мятежникъ, который не чувствовалъ смертельной раны у себя на головѣ и до послѣдняго издыханія бѣшено рубилъ вокругъ себя. Все это и даже ничтожные случаи, въ родѣ того, что кто-нибудь ронялъ шляпу съ головы, вертѣлся, нагибался или пожималъ руку товарищу, замѣтили они очень ясно; но взглядъ ихъ былъ такъ непродолжителенъ, что, отошедъ, они уже теряли изъ виду цѣлое и видѣли только блѣдныя, какъ полотно, лица другъ у друга, да раскаленное небо надъ головою.
Мистеръ Гэрдаль уступилъ просьбамъ своего пріятеля, не столько помышляя о собственномъ спасеніи, сколько рѣшившись защищать его до послѣдней крайности. Быстро воротились они въ домъ и сошли внизъ по лѣстницѣ. Громкіе удары уже. раздавались по ставнямъ, ломы засунуты были подъ двери, стекла сыпались изъ рамъ, темнокрасный блескъ сквозилъ въ каждую трещину, и голоса стоявшихъ впереди между осаждающими слышались такъ близко за каждою стѣнною щелью и замочною скважиною, что казалось, будто мятежники шептали имъ прямо въ уши свои неистовыя угрозы. Едва спустились они по лѣстницѣ подвала и успѣли запереть за собою двери, какъ толпа уже ворвалась въ домъ.
Подъ сводами царствовалъ глубокій мракъ; не имѣя при себѣ ни факела, ни свѣчи, изъ опасенія открыть этимъ свое убѣжище, они должны были пробираться ощупью. Впрочемъ, не долго оставались они впотьмахъ, ибо, ступивъ нѣсколько шаговъ, услышали, какъ чернь разломала двери дома и, оглянувшись подъ низменнымъ сводомъ коридора, видѣли вдали бунтовщиковъ, перебѣгавшихъ съ блестящими факелами, откупоривавшихъ боченки, выбивавшихъ дно у большихъ бочекъ, скитавшихся направо и налѣво по разнымъ отдѣламъ погреба и прилегавшихъ на полъ сосать крѣпкія водки, которыя уже текли ручейками по землѣ.
Тѣмъ не менѣе они поспѣшно подвигались впередъ и уже достигли послѣдняго свода, который еще оставался между ними и выходомъ на улицу, какъ вдругъ яркій свѣтъ блеснулъ имъ въ глаза; прежде чѣмъ они успѣли прижаться къ сторонѣ, обернуться или спрятаться, навстрѣчу имъ явилось двое людей (одинъ съ факеломъ въ рукѣ) и воскликнули шопотомъ:-- вотъ они.
Въ тотъ же мигъ сняли они шляпы. Мистеръ Гэрдаль увидѣлъ передъ собою Эдварда Честера и вслѣдъ затѣмъ, когда виноторговецъ прошепталъ его имя, Джоя Уиллита...
Да, хоть безъ одной руки, а того самаго Джоя, который каждые три мѣсяца обыкновенно совершалъ поѣздку на сѣрой клячѣ, чтобъ уплачивать счеты краснолицому виноторговцу; и этотъ самый краснолицый виноторговецъ, державшій нѣкогда погребъ на Тэмзинской улицѣ, смотрѣлъ теперь ему въ лицо и называлъ его по имени.
-- Дай мнѣ руку,-- сказалъ ласково Джой.-- Не бойся; это дружеская рука и протянута отъ сердца, хоть она и осиротѣла. Ну, пополнѣлъ же ты и поздоровѣлъ. И вы,-- дай вамъ Богъ здоровья, сэръ. Ободритесь, ободритесь. Мы ихъ найдемъ. Утѣшьтесь; мы не потеряли времени даромъ.
Столько честности и прямодушія заключалось въ рѣчи Джоя, что мистеръ Гэрдаль невольно протянулъ ему руку, хотя встрѣча ихъ и была довольно подозрительна. Но взглядъ его на Эдварда Честера и поведеніе этого джентльмена не укрылись отъ Джоя, который, смотря на Эдварда, тотчасъ сказалъ:
-- Обстоятельства перемѣнились, мистеръ Гэрдаль; пришло время, когда намъ пора отличать друзей отъ враговъ и не спутывать именъ. Позвольте мнѣ сказать намъ, что безъ этого господина вы теперь лежали бы, если не мертвый, то, по крайней мѣрѣ, жестоко израненный.
-- Что вы говорите?-- спросилъ мистеръ Гэрдаль.
-- Я говорю,-- отвѣчалъ Джой: -- во-первыхъ, что былъ вообще порядочный рискъ вмѣшаться въ толпу черни переодѣтымъ на ея манеръ... ну, да объ этомъ говорить нечего, потому что и я дѣлалъ то же. Во-вторыхъ, что было храброе и славное дѣло -- свалить негодяя передъ вашими глазами съ лошади.
-- Какого негодяя? Передъ чьими глазами?
-- Какого негодяя, сэръ!-- воскликнулъ Джой.-- Того, который нимало не хочетъ вамъ добра, и въ которомъ сидитъ дерзость и чертовщина цѣлыхъ двадцатерыхъ. Я давнымъ давно его знаю. Онъ ужъ поискалъ бы васъ, еслибъ забрался въ домъ. Прочимъ не за что особенно злиться на васъ и, если вы не попадетесь имъ на глаза, они только перепьются до смерти. Однакожъ, мы тутъ замѣшкались. Готовы ли вы?
-- Совсѣмъ,-- сказалъ Эдвардъ.-- Погаси факелъ, Джой, и ступай напередъ. Да молчи, пожалуйста.
-- Молчи или не молчи,-- бормоталъ Джой, бросивъ факелъ на землю, затоптавъ его ногами и подавъ руку мистеру Гэрдалю:-- а все таки это было и останется храбрымъ, славнымъ дѣломъ; никто этого не переиначитъ.
Мистеръ Гэрдаль и достойный винопродавецъ были оба такъ удивлены и такъ торопились, что не могли дѣлать еще вопросовъ, и потому молча слѣдовали за своими вожатыми. По краткому шопоту между ними и виноторговцемъ о лучшемъ способѣ убѣжать казалось, что они прошли заднею дверью съ согласія Джона Грюбэ, котораго сдѣлали участникомъ своей тайны и который съ ключемъ въ карманѣ караулилъ на улицѣ. Какъ часть черни явилась тотчасъ, лишь только вошли они въ домъ, то Джонъ опять заперъ двери, отправился звать солдатъ, такъ что имъ не оставалось ничего больше, какъ идти далѣе подъ сводомъ, пока они встрѣтили мистера Гэрдаля и виноторговца.
Между тѣмъ передняя дверь была сломана, и та небольшая толпа бунтовщиковъ, которая въ своей падкости на водку отнюдь не имѣла охоты тратить время на разломку второй двери, пустилась опять вкругъ дома и вошла вмѣстѣ съ прочими изъ Гольборна, такъ что теперь узкій переулокъ позади строенія совсѣмъ опорожнился отъ людей. Прокравшись черезъ указанный виноторговцемъ проходъ (собственно, это была простая подъемная косвенная дверь, для опусканія и выниманія бочекъ), отвязавъ и поднявъ съ нѣкоторымъ усиліемъ верхнюю дверь, они, незамѣченные, безпрепятственно вышли на открытую улицу. Джой все еще крѣпко держалъ за руку мистера Гэрдаля, а Эдвардъ виноторговца. Такимъ образомъ, поспѣшно пустились они по улицамъ, останавливаясь иногда, чтобъ дать дорогу нѣкоторымъ бѣглецамъ, или сторонясь отъ идущихъ за ними солдатъ, которыхъ вопросы, когда они ихъ дѣлали, тотчасъ же прекращало одно слово, прошептанное Джоемъ.