LXXIX.
Старый Джонъ не подходилъ къ "Золотому-Ключу", ибо между Золотымъ клюнемъ и Чернымъ Львомъ лежала пустыня улицъ, какъ извѣстно всякому, кто знаетъ разстояніе отъ Уайт-Чэпля до Клеркенуилля, а онъ не былъ записнымъ ходокомъ. Но Золотой Ключъ намъ по пути; итакъ, зайдемте въ Золотой Ключъ.
Самъ золотой ключъ, прекрасный символъ слесарнаго мастерства, былъ сорванъ и нещадно растоптанъ бунтовщиками. Но теперь онъ опять во всей красѣ, вновь вызолоченъ, вычищенъ и даже блеститъ ярче прежняго. Въ самомъ дѣлѣ, весь домъ спереди такъ хорошъ похорошѣлъ помолодѣлъ и даже такъ поновился, что, будь еще живы мятежники, которые его ограбили, у нихъ разлилась бы желчь при видѣ благоденствія стариннаго зданія.
Ставни однако, затворены, сторы въ окошкахъ верхняго этажа всѣ спущены и, вмѣсто привычной своей веселой наружности, домъ имѣлъ еще видъ печальный и пасмурный. Сосѣди, часто, бывало, видавшіе приходъ Бэрнеби, легко могли себѣ объяснить это. Дверь стояла полурастворенная; но молотокъ слесаря молчалъ; кошка, дремля, сидѣла на кузницѣ; вокругъ все было темно, пусто и безмолвно.
На порогѣ этой двери встрѣтились мистеръ Гэрдаль и Эдвардъ Честеръ. Младшій пропустилъ впередъ старшаго; оба вошли съ увѣренностью, которая, повидимому, показывала, что они кого-то ждутъ, или что они привыкли приходить и уходить безъ спроса -- пошли и заперли за собою дверь.
Они прошли черезъ старую, нижнюю гостиную по крутой, красивой и опрятной лѣстницѣ въ лучшую комнату, нѣкогда утѣшеніе и гордость мистриссъ Уарденъ и сцену подвиговъ миссъ Меггсъ, заслугъ ея семейству и хозяйству.
-- Уарденъ привелъ сюда мать, вчера вечеромъ, говорилъ онъ мнѣ,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль.
-- Она теперь наверху, въ комнатѣ, что надъ нами,-- отвѣчалъ Эдвардъ.-- Говорятъ, ея радость превосходитъ всякое описаніе. Мнѣ нечего прибавлять,-- вы сами знаете,-- человѣколюбіе и участіе этихъ добрыхъ людей не имѣетъ предѣловъ.
-- Да наградитъ ихъ за то Господь! Уардена нѣтъ дома.
-- Онъ воротился домой тотчасъ съ нашимъ посланнымъ. Всю ночь его не было дома, вы это знаете, разумѣется. Вѣдь большую часть ночи онъ пробылъ вмѣстѣ съ вами.
-- Да. Безъ него бы мнѣ какъ безъ правой руки. Онъ старше меня, но ничто его не сломитъ.
-- Мужественный и веселый человѣкъ.
-- Онъ имѣетъ прано на такую репутацію. Никогда не бывало человѣка бодрѣе его. Онъ только жнетъ, что посѣялъ, не больше.
-- Не всѣ люди такъ счастливы, чтобъ могли похвалиться этимъ,-- сказалъ Эдвардъ послѣ минутнаго молчанія.
-- Все-таки ихъ больше, чѣмъ вы думаете,-- отвѣчалъ мистеръ Гэрдаль.-- Только мы больше смотримъ на жатву, чѣмъ на время посѣва. Такъ вы поступаете со мною.
Въ самомъ дѣлѣ, его блѣдное, исхудалое лицо, исполненное мрачнаго выраженія, такъ много служило поводомъ къ Эдвардовскому замѣчанію, что Эдвардъ на минуту затруднился отвѣтомъ
-- Полноте, полноте,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль: -- совсѣмъ нетрудно было угадалъ такую естественную мысль. Однакожъ, вы ошибаетесь. У меня была своя доля несчастія, можетъ быть и побольше обычнаго общаго жребія, но я переносилъ его дурно. Я ломалъ тамъ, гдѣ слѣдовало бы гнуть, я уединялся и пряталъ голову тогда, какъ долженъ бы былъ предаваться всему великому творенію Божію. Терпѣнье и смиреніе знаетъ только тотъ, кто весь міръ можетъ назвать братьями. Я удалился отъ міра -- и наказанъ за это.
Эдвардъ хотѣлъ было противорѣчить, но мистеръ Гэрдаль не далъ ему времени и продолжалъ:-- теперь слишкомъ поздно поправлять это. Иногда мнѣ кажется, еслибъ можно было начать жить сызнова, я поправилъ бы эту ошибку какъ изъ любви къ добру, такъ и изъ любви къ самому себѣ. Но, даже принимая такія лучшія намѣренія, я невольно пугаюсь мысли перестрадать еще разъ то, что я перестрадалъ; въ этомъ обстоятельствѣ нахожу непріятное убѣжденіе, что я все-таки опять тотъ же человѣкъ, хотя бъ и могъ изгладить прошедшее и сохранить снисканную черезъ него опытность.
-- Нѣтъ,-- сказалъ Эдвардъ: -- въ этомъ вы не можете быть такъ твердо увѣрены.
-- Вы такъ думаете?-- отвѣчалъ мистеръ Гэрдаль.-- Радуюсь, что вы такъ думаете. Я самъ лучше знаю себя и потому не полагаю такой надежды на свои силы. Но оставимъ это и перейдемъ къ другому предмету, который съ этимъ имѣетъ больше связи, нежели кажется, можетъ быть, съ перваго взгляда. Вы все еще любите мою племянницу, сэръ, и она къ вамъ все еще благосклонна.
-- Я слышалъ это отъ нея самой,-- сказалъ Эдвардъ,-- а вы знаете, что ея любовь я не промѣняю ни на какое земное счастье.
-- Вы прямы и откровенны, честны и безкорыстны,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль.-- Вы внушили мнѣ это понятіе о себѣ, хоть я и смотрѣлъ когда-то на васъ косо. Я вѣрю вамъ. Подождите минуту, пока я ворочусь назадъ.
Онъ оставилъ комнату, но скоро возвратился съ племянницею.
-- Тотъ первый и единственный разъ,-- сказалъ онъ:-- когда мы трое вмѣстѣ стояли подъ кровлей Эммина родительскаго дома, я просилъ васъ никогда впередъ не переступать его порога.
-- Это единственное, касающееся до нашей любви обстоятельство,-- замѣтилъ Эдвардъ:-- котораго я не помню.
-- Вы носите имя,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль: -- которое я имѣлъ причину ненавидѣть. Меня оскорбляли и раздражали воспоминанія о личной непріятности и горькой обидѣ; но даже и теперь я не могу упрекнуть себя, чтобъ когда-нибудь упускалъ изъ виду самое искреннее попеченіе объ ея истинномъ счастіи или чтобъ при всемъ заблужденіи съ моей стороны дѣйствовалъ по иному побужденію, кромѣ чистаго, прямого и неизмѣннаго желанія замѣнить ей, сколько позволялъ мнѣ мой характеръ, потеряннаго отца.
-- Любезный дядюшка,-- воскликнула Эмма со слезами:-- у меня не было родныхъ никого, кромѣ васъ! Я любила память о другихъ, но васъ любила всю мою жизнь. Никакой отецъ не могъ быть добрѣе васъ къ своему дитяти, и это не прерывалось ни однимъ горькимъ часомъ...
-- Ты говоришь слишкомъ нѣжно,-- отвѣчалъ онъ: -- а мнѣ хотѣлось бы, чтобъ ты была безпристрастнѣе; мнѣ отрадно слышать эти слова, и воспоминаніе о нихъ станетъ еще утѣшать меня, когда мы будемъ далеко другъ отъ друга. Имѣйте еще на минуту снисхожденіе ко мнѣ, сэръ, потому что мы съ нею много лѣтъ провели вмѣстѣ, и хоть я знаю, что только укрѣпляю ваше будущее счастіе, отдавая вамъ ее, но вижу, что разлука стоитъ мнѣ большихъ усилій.
Онъ нѣжно прижалъ ее къ сердцу и, помолчавъ немного, продолжалъ:
-- Я былъ несправедливъ къ вамъ, сэръ, и прошу извиненія. Это не обычная фраза и не притворное изъявленіе сожалѣнія; я прошу васъ о томъ серьезно и искренно. Сознаюсь также, что было время, когда я... допускалъ измѣну и коварство, чтобъ васъ разлучить съ нею.
-- Вы слишкомъ строго себя судите,-- сказалъ Эдвардъ.-- Забудемте прошлое.
-- Оно встаетъ обвинителемъ противъ меня, когда я оглядываюсь назадъ, и не теперь только,-- отвѣчалъ онъ.-- Я не могу разстаться съ вами, не получивъ полнаго вашего прощенія; потому что шумный свѣтъ мало имѣетъ общаго со много, и я беру съ собою въ уединеніе довольно предметовъ для раскаянія и сожалѣнія, такъ что нѣтъ надобности увеличивать запасъ ихъ.
-- Вы берете съ собою наше благословеніе,-- сказала Эмма.-- Пусть никогда мысль обо мнѣ, обязанной вамъ такою любовью и вѣрностью, не напоминаетъ вамъ ничего иного, кромѣ моей неизгладимой привязанности и благодарности за прошедшее, моихъ надеждъ на вашу будущность.
-- Будущность,-- возразилъ ея дядя съ горькою улыбкою:-- для васъ блистательное слово и картину ея стоитъ вѣнчать веселыми надеждами. Моя будущность совсѣмъ другого рода, но она сдѣлается мирною и свободною отъ заботъ и страстей, если на это будетъ воля Божія. Когда вы оставите Англію, я также ее оставлю. За границею есть монастыри, и теперь, достигши двухъ важныхъ цѣлей своей жизни, я не нашелъ бы себѣ лучшаго пріюта. Васъ это огорчаетъ, но вы забываете, что я начинаю старѣться и скоро прощусь со свѣтомъ. Но мы еще объ этомъ поговоримъ не разъ, не два, и ты, Эмма, дашь мнѣ дружескій, добрый совѣтъ.
-- Вы примете его?-- спросила племянница.
-- Я выслушаю его,-- отвѣчалъ онъ, поцѣловавъ ея прекрасный лобъ -- достоинство его также положится на вѣсы, будь увѣрена. Что мнѣ еще сказать? Вы въ послѣднее время много были вмѣстѣ другъ съ другомъ. Лучше не стану поминать о прошлыхъ обстоятельствахъ, которыя навлекли вашу разлуку и посѣяли между вами подозрѣніе и недовѣрчивость.
-- Гораздо, гораздо лучше,-- шептала Эмма:-- не вспоминать о нихъ.
-- Я сознаю свое участіе въ нихъ,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль:-- хотя и тогда я гнушался ими. Не сходи никто ни на шагъ съ широкаго пути чести подъ тѣмъ предлогомъ, что его оправдываетъ добрая цѣль. Всякая добрая цѣль можетъ быть достигнута добрыми средствами; а если не можетъ, то она злая цѣль и будетъ сочтена за злую безъ дальнѣйшихъ разсужденій.
Онъ обратилъ взоръ съ племянницы на Эдварда и сказалъ болѣе ласковымъ тономъ:
-- Состояніями вы теперь оба уравнялись; я былъ ей вѣрнымъ опекуномъ и къ большому состоянію, оставленному ей моимъ братомъ, хочу прибавить, въ знакъ своей любви, бѣдную, едва стоіощую упоминанія долю... Радуюсь, что вы разстаетесь съ Англіей. Пусть нашъ несчастный домъ стоитъ, какъ есть теперь, въ развалинахъ. Когда вы, черезъ нѣсколько благословенныхъ лѣтъ, воротитесь, велите построить лучшій и счастливѣйшій... Ну, друзья ли мы теперь?
Эдвардъ взялъ протянутую ему руку и пожалъ со отъ всего сердца.
-- Вы не мѣшкотны и не холодны въ вашемъ отвѣтѣ,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль, дѣлая тоже:-- и, смотря на васъ теперь, когда уже знаю васъ, я чувствую, что самъ выбралъ бы васъ ей въ мужья. Отецъ Эммы былъ человѣкъ благороднаго характера, и вы очень понравились бы ему. Отдаю вамъ ее отъ его имени и съ его благословенія.
Онъ подвелъ ее къ Эдварду и хотѣлъ выйти. Но по дорогѣ къ двери остановилъ его сильный шумъ вдали, испугавшій всѣхъ ихъ и заставившій молчать. То былъ громкій крикъ; въ немъ слышались тревожныя восклицанія, раздиравшія воздухъ. Еже минутно крикъ приближался и такъ быстро, что, пока еще они вслушивались, онъ уже превратился въ оглушительную массу различныхъ звуковъ на углу улицы.
-- Надо его остановить,-- сказалъ поспѣшно мистеръ Гэрдаль.-- Намъ бы слѣдовало предвидѣть это и предостеречь. Я выйду къ нимъ.
Но, прежде чѣмъ онъ дошелъ до двери, прежде, чѣмъ Эдвардъ взялъ шляпу и послѣдовалъ за нимъ, они опять были остановлены громкимъ крикомъ съ верхняго этажа; жена слесаря растворила дверь и вскричала, чуть не бросясь на шею мистеру Гэрдалю:
-- Она все знаетъ, все знаетъ! Мы понемножку приводили ее къ этому; теперь она совершенно готова.-- Сообщивъ эта извѣстіе и потомъ горячо, усердно поблагодаривъ Небо, добрая женщина сдѣлала то, что обыкновенно дѣлаютъ всѣ женщины при такихъ необыкновенныхъ случаяхъ,-- немедленно упала въ обморокъ.
Они бросились къ окну, отворили его и взглянули на биткомъ набитую улицу. Среди густой толпы людей, изъ которыхъ ни одинъ не умолкалъ ни на. мигъ, виднѣлось красное лицо и рослая фигура слесаря, который толкалъ вкругъ себя народъ, будто борясь съ бурнымъ моремъ. То подавался онъ футовъ на двадцать назадъ, то опять являлся почти у самой двери своего дома, то оттѣсняли его къ сосѣднимъ домамъ, то опять отталкивали на другую сторону улицы; но вотъ поднялся онъ на нѣсколько ступеней и былъ привѣтствуемъ сотнею протянутыхъ рукъ, между тѣмъ, какъ все шумное сборище напрягало голоса и во все горло желало ему долголѣтія. Хоть слесарь, видимо, подвергался опасности быть разорванымъ въ клочки общимъ восторгомъ, однакожъ, онъ усердно отвѣчалъ на каждое ихъ "виватъ", до тѣмъ поръ, пока охрипъ какъ и всѣ они, и внѣ себя отъ радости и веселья махалъ шляпою до тѣхъ поръ, пока между дномъ и краями шляпы можно было видѣть насквозь.
Но при всемъ перекидываньи съ рукъ на руки, при всей вознѣ и толкотнѣ, онъ казался еще только веселѣе и продолжалъ говорить, но выпуская чьей-то руки, которую крѣпко держалъ въ своей. Онъ часто оборачивался и трепалъ своего товарища по плечу, или шепталъ ему на ухо одобрительныя слова, или ласкалъ его улыбкою; но больше всего заботился онъ о томъ, чтобъ защитить товарища отъ давки и проложить для него дорогу въ Золотой Ключъ. Страждущій, робкій, блѣдный и изумленный, озираясь на толпу, будто только что воскресши изъ мертвыхъ и чувствуя себя привидѣніемъ между живыми, держался Бэрнеби -- настоящій Бэрнеби съ кровью и плотью, съ тоскою, нервами и громко бьющимся сердцемъ -- за своего добраго стараго друга и далъ ему вести себя, куда онъ хочетъ.
Такъ достигли они, наконецъ, дверей дома, отворенныхъ для нихъ отнюдь не недоброхотными руками. Они проскользнули внутрь и постарались не пустить толпу. Габріель стоялъ между мистеромъ Гэрдалемъ и Эдвардомъ Честеромъ, а Бэрнеби бросился вверхъ по лѣстницѣ и упалъ на колѣни у постели своей матери.
-- Это вожделѣнный конецъ, сэръ,-- говорилъ мистеру Гэрдалю запыхавшійся слесарь:-- лучшей дневной работы, какую я когда нибудь дѣлывалъ! Плуты! Ужъ стоило же мнѣ труда вырваться отъ нихъ. Я ужъ думалъ было, что для насъ двоихъ слишкомъ ихъ много съ ихъ усердіемъ..
Наканунѣ, цѣлый день хлопотали они всѣми способами спасти Бэрнеби отъ смерти. Они бѣгали отъ одного къ другому и, получивъ отказъ въ одномъ мѣстѣ, стучались въ другое. Отвергнутые во второй инстанціи, въ полночь начали они хлопотать снова и ходили не только къ судьѣ и присяжнымъ, которые вели процессъ, но и къ людямъ сильнымъ при дворѣ, къ юному принцу валлійскому, даже въ пріемную самого короля. Когда, наконецъ, имъ удалось возбудить участіе къ Бэрнеби, такъ что правительство согласилось изслѣдовать его дѣло безпристрастнѣе, они выпросили себѣ аудіенцію у министра, утромъ въ восемь часовъ, когда тотъ лежалъ еще въ постели.
Результатомъ новаго слѣдствія (при которомъ, они, знавшіе бѣднаго мальчика съ самаго ранняго дѣтства, оказали важную услугу), было то, что между одиннадцатью и двѣнадцатью часами бумага о помилованіи Бэрнеби Роджа была изготовлена, подписана и вручена кавалерійскому солдату, который тотчасъ же долженъ былъ везти ее на мѣсто казни. Посланецъ прибылъ съ прощеніемъ на мѣсто въ ту самую минуту, когда показалась телѣга съ преступникомъ. Такъ какъ Бэрнеби поэтому повезли назадъ въ тюрьму, то мистеръ Гэрдаль, увѣренный, что уже нѣтъ никакой опасности, пошелъ изъ Блумбсрей-Сквера прямо въ Золотой Ключъ и предоставилъ Габріелю завидный трудъ возвратить спасеннаго съ торжествомъ домой.
-- Нечего и говорить,-- сказалъ слесарь, разъ, по крайней мѣрѣ, сорокъ пережавши руки всѣмъ мужчинамъ въ домѣ и переобнимавъ всѣхъ женщинъ: -- нечего и говорить, что я, кромѣ домашнихъ, ни для кого не хотѣлъ дѣлать изъ этого торжества. Но не успѣли мы выйти на улицу, какъ насъ узнали, и этотъ спектакль начался. Испытавъ то и другое,-- прибавилъ онъ, утирая раскраснѣвшееся лицо:-- я едва ли не скорѣе соглашусь, чтобъ меня тащила изъ дома толпа непріятелей, нежели провожали домой такіе благопріятели.
Ясно было, однакожъ, что Габріель только говорилъ такъ, и что вся эта исторія приносила ему большое удовольствіе, потому что, когда толпа на улицѣ продолжала громко шумѣть и кричать, "виватъ", какъ будто ихъ горла стало бы еще недѣли на двѣ, онъ послалъ на верхъ за Грейфомъ (который расположился на плечѣ своего хозяина и изъ изъявленія благосклонности толпы благодарилъ тѣмъ, что щипалъ до крови каждый палецъ, поднесенный близко къ его клюву), и показался съ птицею на рукѣ у окошка перваго этажа, махая шляпою до тѣхъ поръ, пока эта бѣдная шляпа не повисла уже на одномъ какомъ-то лоскуткѣ у него между большимъ и указательнымъ пальцемъ. Все это было принято съ надлежащимъ одобреніемъ, и когда шумъ немного поутихъ, онъ поблагодарилъ народъ за участіе и, осмѣлившись сказать, что въ домѣ есть больной, предложилъ прокричать три вивата королю Георгу, три Старой Англіи, и въ заключеніе еще три вивата "такъ, никому". Толпа была очень рада, но вмѣсто "такъ, никого" поставила Габріеля Уардена, прибавила ему даже еще лишній виватъ, чтобъ ужъ было четное число, и потомъ разошлась въ самомъ веселомъ расположеніи духа.
Сколько было поздравленій между ними, когда они остались одни, сколько блаженства и восторга! О томъ, какъ Бэрнеби не могъ выразить своихъ чувствъ, и какъ онъ блуждалъ безсмысленными взорами съ одного на другого, пока, наконецъ, до того успокоился, что могъ лечь на полъ подлѣ постели матери и крѣпко заснуть,-- все это такія вещи, которыхъ и поминать не нужно.
Прежде, чѣмъ оставимъ эту радостную картину, не худо будетъ кинуть бѣглый взглядъ на совершенно особую и болѣе унылую сцену, происходившую тою же ночью передъ глазами лишь немногихъ зрителей.
Мѣсто -- церковный дворъ, время -- полночь, лица -- Эдвардъ Честеръ, священникъ, могильщикъ и четверо человѣкъ, несшихъ простой гробъ. Они стояли около свѣжей могилы, и одинъ изъ носильщиковъ держалъ тусклый фонарь, единственный свѣтъ, тутъ бывшій, который бросалъ свой слабый лучъ на молитвенникъ. Онъ поставилъ фонарь на гробъ, покамѣстъ готовился съ товарищами опустить его. На крышкѣ не было надписи.
Земля посыпалась на послѣднее жилище этого безъименнаго человѣка, и глухой шумъ песка даже въ притупленномъ слухѣ носильщиковъ и могильщика оставлялъ страшный отголосокъ. До краевъ была насыпана могила и притоптана. Всѣ вмѣстѣ вышли они съ кладбища.
-- Вы никогда не видали его при жизни?-- сказалъ Эдварду священникъ.
-- Видалъ очень часто, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, но не зналъ, что это мой братъ.
-- А послѣ не встрѣчались?
-- Нѣтъ, ни разу. Вчера еще онъ начисто отказался видѣться со мною. Нѣсколько разъ просили его о томъ, по моему желанію
-- И онъ упрямился? Это противоестественно.
-- Вы полагаете?
-- Думаю такъ; а вы не согласны?
-- Да. Ежедневно мы слышимъ, что свѣтъ удивляется чудовищу неблагодарности. Не замѣчали-ль вы, что чудовище нелюбви считаютъ за что-то обыкновенное?
Въ это время они дошли до воротъ, пожелали другъ другу доброй ночи и разошлись въ разныя стороны.