LXXVIII.
Въ тотъ самый день и въ тотъ самый часъ сидѣлъ мистеръ Уиллитъ старшій въ комнатѣ Чернаго Льва, куря трубку. Несмотря на жаркое лѣто, мистеръ Уиллитъ сидѣлъ у огня. Онъ погруженъ былъ въ глубокое раздумье, а въ такомъ состояніи онъ обыкновенно любилъ медленно поджаривать себя, полагая, что этотъ кухонный процессъ способствуетъ вытапливанію его идей, которыя, впрочемъ, закипѣвъ однажды, текли такъ обильно, что онъ и самъ не могъ этому надивиться.
Много разъ утѣшали мистера Уиллита родные и знакомые увѣреніемъ, что за понесенный въ его "Майскомъ Деренѣ" убытокъ онъ можетъ "пасть на графство". Но какъ это выраженіе имѣло несчастное сходство съ народною поговоркою "пасть на приходъ" или "сѣсть на шею приходу", то мистеръ Уиллитъ утѣшался имъ такъ же мало, какъ утѣшался бы надеждою на окончательное разореніе и совершенное нищенство. Онъ принималъ эти слова съ прискорбнымъ покачиваніемъ головы или страшнымъ, неподвижнымъ взглядомъ, и всякій разъ послѣ утѣшительнаго визита былъ печальнѣе, чѣмъ во всѣ прочіе двадцать четыре часа.
Случилось, однако же, когда онъ по такому особенному поводу сидѣлъ у огня, оттого-ли, что съ одного бока онъ ужъ совсѣмъ изжарился, или оттого, что былъ въ особенно веселомъ расположеніи духа, или оттого, наконецъ, что ужъ слишкомъ долго раздумывалъ, только случилось, что въ отдаленнѣйшихъ и глубочайшихъ тайникахъ его ума мелькнулъ маленькій, слабый лучъ свѣта, темное предчувствіе, что, можетъ быть, "Майское-Дерево" будетъ возстановлено на общественный счетъ и займетъ свое прежнее высокое мѣсто между гостиницами земного шара. Этотъ слабый лучъ распространилъ такой яркій свѣтъ въ головѣ мистера Уиллита, что дѣло стало ему, наконецъ, такъ ясно и очевидно, какъ пламя, передъ которымъ сидѣлъ онъ; въ полной увѣренности, что онъ первый сдѣлалъ это открытіе и что выслѣдилъ, догналъ и поймалъ совершенно-оригинальную идею, которая до сихъ поръ еще не приходила ни въ одну смертную голову, положилъ онъ трубку, потеръ себѣ руки и громко захохоталъ.
-- Э, батюшка!-- воскликнулъ вошедшій въ эту минуту Джой.-- Да ты нынче хоть куда веселъ.
-- Ничего особеннаго,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ, опять усмѣхнувшись:-- совершенно ничего особеннаго, Джозефъ. Разскажи-ка мнѣ что-нибудь про салванновъ.-- Мистеръ Уиллитъ усмѣхнулся еще разъ и засунулъ трубку въ ротъ.
-- Что мнѣ тебѣ сказать, батюшка?-- спросилъ Джой, положивъ ему руку на плечо и наклонясь къ нему.-- То, что я воротился бѣднѣе церковной крысы. Это ты знаешь. Что я искалѣченъ на всю жизнь. И это знаешь.
-- Она отстрѣлена,-- бормоталъ мистеръ Уиллитъ, уставивъ глаза на огонь: -- при защитѣ салванновъ, въ Америкѣ, гдѣ идетъ война.
-- Такъ точно,-- отвѣчалъ съ улыбкой Джой и облокотился уцѣлѣвшею рукою на спинку отцовыхъ креселъ: -- объ этомъ-то я и хотѣлъ теперь поговорить съ тобою. Человѣкъ съ одной рукой не слишкомъ годенъ на свѣтѣ, батюшка.
Объ этомъ мистеръ Уиллитъ совсѣмъ еще не думалъ и потому сначала не отвѣчалъ ничего.
-- Никоимъ образомъ,-- сказалъ Джой: -- не можетъ онъ такъ, какъ всякій другой, найти и надѣлать себѣ средствъ поддержать жизнь. Онъ не можетъ сказать "я хочу это дѣлать" или "этого я не хочу", а долженъ браться за такую работу, какую только онъ можетъ дѣлать, и молиться Богу, что еще нѣтъ чего-нибудь хуже.-- Что ты говоришь?
Мистеръ Уиллитъ повторялъ про себя тихо и задумчивымъ тономъ слова: "при защитѣ салванновъ"; но смутился, казалось, что его услышали, и отвѣчалъ: "ничего".
-- Ну, вотъ видишь ли, батюшка. Мистеръ Эдвардъ пріѣхалъ въ Англію изъ Вестъ-Индіи. Убѣжавъ (мы бѣжали съ нимъ въ одинъ день), онъ поѣхалъ на одинъ изъ острововъ, гдѣ обзавелся землею его школьный товарищъ; онъ не поспѣсивился войти въ его дѣла, и... и словомъ, ему посчастливилось, онъ разбогатѣлъ, пріѣхалъ сюда по дѣламъ и скоро опять отъѣзжаетъ. Что мы воротились почти въ одно время и встрѣтились въ бунтѣ, было ужъ, конечно, доброе дѣло, потому что это не только дало намъ случай оказать услугу стариннымъ друзьямъ, но и мнѣ открыло въ жизни дорогу, по которой я могу идти, не садясь вамъ на шею. Прямо сказать, батюшка, Эдварду Честеру я гожусь; я увѣрился, что точно могу ему быть полезенъ и сбираюсь перенести мою остальную руку съ нимъ за море, чтобъ служить ему какъ умѣю лучше.
Въ глазахъ мистера Уиллита Вестиндскіе острова и вообще всѣ чужеземныя страны были населены дикими народами, которые только и дѣлали, что махали томагаукомъ и татуировали себѣ на тѣлѣ курьезныя фигуры. И потому едва услышалъ онъ, что сказалъ Джой,-- разлегся на креслахъ, вынулъ изо рта трубку и съ такимъ испугомъ уставился глядѣть на сына, какъ будто видѣлъ его уже привязаннаго къ столбу и мучимаго для потѣхи веселаго селенія. Какое нашелъ бы онъ выраженіе для своихъ чувствованій, еслибь заговорилъ, нельзя рѣшить,-- да и не нужно, потому что не успѣлъ онъ вымолвить слова, какъ въ комнату вбѣжала Доли Уарденъ со слезами на глазахъ и бросилась, не говоря ни слова, Джою на шею, обвивъ его своими бѣлыми ручками.
-- Долли!-- воскликнулъ Джой.-- Долли!
-- Да, зови меня такъ... и всегда, и всегда!-- восклицала дочь слесаря. Не будь холоденъ со мною, не чуждайся, не таись отъ меня, не брани меня за глупости, въ которыхъ я давнымъ-давно раскаялась; не то -- я умру.
-- Я... тебя бранить?-- сказалъ Джой.
-- Да, потому что всякое доброе и честное слово, которое ты говорилъ, кололо мнѣ сердце. Ты, который столько перенесъ отъ меня, который всѣми своими страданьями обязанъ моему капризу, ты такъ былъ добръ и благороденъ со мною, Джой...
Онъ не могъ выговорить ни слова. Поразительное краснорѣчіе было въ его одной рукѣ, которою онъ обнималъ ее; но уста молчали.
-- Еслибъ ты хоть однимъ словечкомъ напомнилъ,-- говорила она, рыдая и прижимаясь еще ближе къ нему:-- какъ мало я стою твоего снисхожденія; еслибъ ты хоть минуту торжествовалъ, мнѣ было бы легче перенести это.
-- Торжествовалъ?-- повторилъ Джой съ улыбкою, которая какъ будто говорила: "красивъ бы я былъ въ это время".
-- Да, торжествовалъ!-- восклицала она и все сердце и вся душа ея выливалась въ звукѣ ея голоса и въ наполненныхъ слезами глазахъ,-- потому что ты можешь торжествовать. Я рада, что ты можешь... Я не меньше тебя печалилась; я не могла забыть послѣдняго дня, какъ мы съ тобою здѣсь разговаривали,-- нѣтъ, и еслибъ можно было воротить прошлое, сдѣлать тотъ прощальный день вчерашнимъ...
Бывалъ ли когда любовникъ блаженнѣе Джоя въ эту минуту?
-- Милый Джой,-- сказала Долли:-- я любила тебя всегда, въ глубинѣ сердца я всегда тебя любила, хоть и была такъ суетна и вѣтрена. Тогда я надѣялась, что ты воротишься въ тотъ же вечеръ; я была твердо въ этомъ увѣрена; молилась о томъ Богу на колѣняхъ... Всѣ эти долгіе, долгіе годы я ни разу не забывала о тебѣ, ни разу не теряла надежды на твое благополучное возвращеніе.
Краснорѣчіе Джоевой руки превосходило теперь самый страстный языкъ; краснорѣчіе губъ его также; однако онъ не говорилъ ни слова.
-- И вотъ теперь,-- воскликнула Долли, трепеща отъ избытка душевнаго волненія,-- еслибъ ты былъ хворъ и весь изувѣченъ; еслибъ былъ слабъ и безпомощенъ; еслибъ, вмѣсто того, что ты есть, для всѣхъ, кромѣ меня, былъ только обломкомъ человѣка, все же я гордо и радостно отдала бы тебѣ свою руку, какъ самому знатному лорду Англіи.
-- Что я сдѣлалъ!-- воскликнулъ Джой.-- Что я сдѣлалъ, чтобъ заслужить такую награду?
-- Ты научилъ меня,-- сказала Долли, поднявъ свое очаровательное личико:-- узнать себя и цѣну тебѣ; сдѣлаться лучшею, нежели какою была я прежде; быть достойнѣе твоего прямого, мужественнаго характера. Только подъ старость, милый Джой, ты увидишь, что ты это сдѣлалъ; потому что не только теперь, когда оба мы молоды и здоровы, но и въ пожилыхъ нашихъ лѣтахъ буду я твоей покорною, кроткою, любящею женою. Никогда не буду я знать ни желанья, ни заботы, которыя не касались бы до тебя и до нашего семейства; всегда буду стараться утѣшать тебя моей нѣжнѣйшей привязанностью и преданнѣйшею любовью... Да, буду, буду!
Джой могъ только опять употребить свое прежнее краснорѣчіе.
-- Они ужъ это знаютъ, мои домашніе,-- сказала Долли.-- Для тебя я покинула бы даже ихъ, но они уже знаютъ и радуются, и благодарны, и гордятся тобою также, какъ я. Ты не станешь приходить навѣщать меня какъ старый знакомый, который зналъ меня въ дѣвушкахъ, не правда ли?-- Мудрено сказать, что тутъ отвѣчалъ Джой, но говорилъ онъ очень много, и Долли также говорила очень много; и онъ прижалъ Долли своей рукою очень крѣпко къ груди, и Долли не противилась; и если когда-нибудь бывали двое счастливцевъ на семъ свѣтѣ, то можно съ нѣкоторою достовѣрностью предположить, что счастливцы эти были Джой и Долли.
Если скажемъ, что, во время этой сцены, мистеръ Уиллитъ старшій объятъ былъ величайшимъ изумленіемъ, къ какому только способна человѣческая природа, что онъ находился въ полномъ духовномъ изнеможеніи и потомъ опять всходилъ на самыя ужасныя и дотолѣ недостижимыя высоты удивленія,-- все-таки представимъ лишь слабую картину состоянія его ума и души. Появись вдругъ орелъ, грифъ, летучій слонъ или крылатый моржъ и, ухвативъ его за спину, улети съ нимъ въ самое сердце "салванновъ" онъ почелъ бы это за самое обыкновенное происшествіе, въ сравненіи съ тѣмъ, что видѣлъ теперь передъ глазами. Сидѣть сложа руки, все видѣть и слышать, забытому и оставленному безъ малѣйшаго вниманія, между тѣмъ, какъ его сынъ и молодая женщина разговаривали въ самыхъ страстныхъ выраженіяхъ, цѣловались другъ съ другомъ и во всѣхъ отношеніяхъ вели себя такъ свободно,-- это было такое страшное, неизъяснимое, совершенно непонятное положеніе, что отъ изумленія впалъ онъ въ летаргическій сонъ и также мало могъ опомниться, какъ и какой-нибудь очарованный спящій въ первый годъ своего волшебнаго сна, который продолжится еще цѣлое столѣтіе.
-- Батюшка,-- сказалъ Джой, подводя къ нему Долли:-- знаете, кто это?
Мистеръ Уиллитъ взглянулъ сперва на нее, потомъ на сына, потомъ опять на нее, и сдѣлалъ, наконецъ, тщетное покушеніе потянуть глотокъ дыма изъ своей трубки, которая давно ужъ погасла.
-- Скажите хоть слово, батюшка, хоть только "здоровы ли?" приставалъ къ нему Джой.
-- Разумѣется, Джозефъ,-- отвѣчалъ мистеръ Уиллитъ:-- о, да. Почему же нѣтъ?
-- Конечно,-- сказалъ Джой:-- почему же нѣтъ?
-- Ахъ!-- возразилъ отецъ.-- Почему же нѣтъ?-- И при этомъ замѣчаніи, которое говорилъ онъ тихимъ голосомъ, какъ будто разсуждалъ самъ съ собою потихоньку о какомъ-то важномъ вопросѣ, онъ употребилъ маленькій палецъ правой руки (если только какой-нибудь изъ его пальцевъ можно назвать маленькимъ), вмѣсто гвоздя для чищенья и набиванья трубки, и снова замолчалъ.
Такъ сидѣлъ онъ, по крайней мѣрѣ, съ полчаса, хотя Долли самымъ ласковымъ и любезнымъ тономъ говорила ему разъ двадцать, что она надѣется, онъ не сердится на нее. Такъ сидѣлъ онъ съ полчаса неподвижно и походилъ точь-въ-точь на кегельнаго царя. Но вдругъ, къ великому смущенію молодыхъ людей, не говоря ни слова, онъ громко и отрывисто захохоталъ и повторилъ:-- Разумѣется, Джозефъ. О, да. Почему же нѣтъ... Послѣ этого онъ вышелъ прогуляться.