LXXVII.
Время летѣло, шумъ на улицахъ замиралъ постепенно, пока, наконецъ, тишина не прерывалась почти ничѣмъ, кромѣ боя колоколовъ на церковныхъ башняхъ, возвѣщавшихъ ходъ того великаго сѣдовласаго стража, который не спитъ и никогда не отдыхаетъ.
На улицу передъ фасадомъ тюрьмы приходили въ тотъ торжественный часъ отдѣльныя группы по два, по три человѣка: то были работники. Сходясь на срединѣ улицы, они бросали свои инструменты наземь и вполголоса разговаривали другъ съ другомъ. Другіе скоро пришли отъ самой тюрьмы съ бревнами и досками на плечахъ; прежніе тотчасъ принялись за дѣло, и глухіе удары молотовъ начали оглашать безмолвное мѣсто.
Тамъ и сямъ стоялъ тотъ или другой работникъ съ фонаремъ или дымнымъ факеломъ, свѣтя товарищамъ, и при этомъ невѣрномъ свѣтѣ видно было, что одни вырывали камни изъ мостовой, другіе держали длинные, прямые столбы и устанавливали ихъ въ накопанныя на мостовой ямы. Иные медленно тащили порожнюю телѣгу съ тюремнаго двора, между тѣмъ какъ другіе загораживали улицу крѣпкими перилами. Все было въ дѣятельномъ движеніи. Темныя фигуры, которыя въ такой необыкновенный часъ такъ безмолвно и, однакожъ, такъ дѣятельно двигались туда и сюда, легко можно было счесть за привидѣнія, работавшія въ полночь надъ какимъ-нибудь призрачнымъ зданіемъ, которое, подобно имъ, исчезнетъ съ разсвѣтомъ и не оставитъ по себѣ ничего, кромѣ пара и тумана.
Было еще темно, когда собралось нѣсколько человѣкъ зрителей, которые явно пришли нарочно такъ рано. Даже люди, которымъ черезъ эту улицу лежала дорога куда-нибудь вовсе въ другое мѣсто, останавливались и стояли, будто прикованные неодолимою, волшебною силой. Между тѣмъ стукъ молотовъ и пилъ не прекращался; съ нимъ мѣшался глухой звукъ досокъ и балокъ, падавшихъ на мостовую; по временамъ перекликались межъ собою работники. Какъ скоро раздавался колокольный бой на сосѣдней церкви -- а это происходило каждую четверть часа -- странное, мгновенное, но невыразимо страшное чувство, казалось, овладѣвало предстоящими.
Мало-по-малу показывался слабый лучъ на востокѣ, и воздухъ, цѣлую ночь бывшій теплымъ, вѣялъ свѣжо и прохладно. Хоть дня еще не было, но темнота убыла, и звѣзды померкли. Тюрьма, доселѣ представлявшаяся просто черною, безвидною громадою, приняла свою обычную наружность; отъ времени до времени виднѣлся на ея крышѣ одинокій сторожъ, который наклонялся внизъ поглядѣть на приготовленія, дѣлавшіяся на улицѣ. Человѣкъ этотъ, составлявшій какъ бы часть тюрьмы и знавшій, или хотя казавшійся знавшимъ все, что происходило внутри ея, былъ предметомъ такого интереса, что люди, стоявшіе внизу, указывали на него пальцами и со страхомъ слѣдили его кристальными взорами, будто привидѣніе.
Постепенно становился сильнѣе слабый свѣтъ, и дома съ ихъ надписями и вывѣсками обозначались явственнѣе. Тяжелыя кареты медленно катились со двора противолежащей гостиницы; путешественники смотрѣли и, тихо отъѣзжая, часто оглядывались на тюрьму. Вотъ блеснули первые лучи солнца на улицу; ночная работа, принимавшая въ мѣняющихся фантазіяхъ зрителей сотни различныхъ образовъ, стояла теперь передъ ними въ своемъ настоящемъ видѣ: то были эшафотъ и висѣлица.
Съ прибываніемъ теплаго, яснаго, лѣтняго дня, послышалось уже жужжанье небольшой толпы народа; ставни отворились, занавѣсы поднялись, и любопытные, спавшіе насупротивъ тюрьмы, гдѣ для зрѣлища казни за дорогую цѣну нанимались мѣста, поспѣшно вскакивали съ постелей. Въ нѣкоторыхъ домахъ хозяева повынули всѣ рамы изъ оконъ, чтобъ доставить большее удобство зрителямъ; индѣ зрители уже сидѣли въ кружкѣ и прогоняли время картами, питьемъ и шутками. Нѣкоторые откупили себѣ мѣста на крышахъ и уже выбирались туда черезъ слуховыя окошки. Другіе еще торговались за лучшія мѣста и были въ нерѣшимости сколько заплатить, смотрѣли на медленно прибывающую массу народа и на работниковъ, которые равнодушно наклонялись на эшафотѣ и притворялись, будто безъ участія слушаютъ похвалы, которыя расточалъ хозяинъ своему дому насчетъ прекраснаго вида и чрезвычайной умѣренности запрошенной цѣны.
Никогда не бывало лучшаго утра. Съ кровель и верхнихъ этажей домовъ виднѣлись башни приходскихъ церквей, и куполъ большого собора выставлялся надъ тюрьмою на синемъ небѣ, окруженный легкими лѣтними облаками, такъ что въ ясной атмосферѣ можно было явственно разобрать всякій завитокъ, всякую лишь, всякое украшеніе, окно. Все было полно блеска и надежды -- только не внизу, не на улицѣ, куда глазъ смотрѣлъ какъ въ темный ровъ, гдѣ, среди такой обильной жизни и свѣжаго бытія, стояло страшное орудіе смерти. Казалось, будто само солнце не въ силахъ было заглянуть туда.
Но все еще лучше, было, пока это орудіе печально и мрачно стояло въ темной тѣни, нежели теперь, когда оно торчало на полномъ блескѣ солнца, съ своей черной, лоснящейся краскою и своими вѣющими въ воздухѣ хвостами. Еще лучше было оно, скрытое въ мглистомъ уединеніи полуночи, когда двѣ фантастическія фигуры стояли около него, нежели при ясномъ свѣтѣ утра, среди волнующейся толпы народа. Лучше было оно, пока, какъ привидѣніе, пугало народъ и навѣвало адскія грезы обывателямъ Стараго Города, нежели теперь, когда, издѣваясь надъ лицомъ дня, тѣснило въ ихъ бодрствующія чувства свой отвратительный образъ.
Било шесть, семь, восемь часовъ. Живая рѣка катилась вдоль улицъ на торговыя площади. Экипажи, почтовыя кареты и ломовыя телѣги продирались сквозь толпу и ѣхали далѣе. Нѣкоторыя изъ нихъ, незнавшія городскихъ дѣлъ и пріѣхавшія далеко изъ провинціи, останавливались, и кучеръ указывалъ бичемъ на висѣлицу, хотя могъ обойтись и безъ этого, ибо всѣ пассажиры оборачивали головы по тому же направленію, и каретныя окна были набиты любопытными. Женщины смотрѣли робкими, но жадными глазами на страшную висѣлицу; даже маленькихъ дѣтей приподнимали надъ головами народа, чтобъ они видѣли, что за игрушка висѣлица и какъ вѣшаютъ людей.
Двое бунтовщиковъ должны были умереть передъ тюрьмою, которую они разорили; одинъ вслѣдъ за ними въ Блумсберей-Скверѣ. Въ девять часовъ пришелъ сильный отрядъ войска на улицу и занялъ ее, разставясь въ два ряда вдоль узкаго проѣзда къ Гольборну. По этой улицѣ проѣхала къ воротамъ тюрьмы вторая телѣга (первая, о которой мы упоминали выше, употреблена на постройку эшафота). Послѣ такихъ приготовленій солдаты сдѣлали ружьемъ къ ногѣ и стали вольно; офицеры ходили промежъ рядовъ взадъ и впередъ, болтая другъ съ другомъ или останавливаясь у подножія эшафота; масса народа, нѣсколько часовъ прибывавшая необыкновенно быстро и теперь еще возраставшая ежеминутно, ждала двѣнадцатаго часа съ нетерпѣніемъ, которое увеличивалось при каждомъ боѣ часовъ на церкви Св. Сепульхра.
До сихъ поръ все было тихо, кромѣ развѣ того, что прибытіе какого нибудь новаго общества къ незанятому еще окошку подавало новый предметъ для глазъ и разговоровъ. Но когда приближался урочный часъ, поднялось жужжанье и ворчанье, ежеминутно громче и громче, скоро разрослось въ ревъ и, казалось, готово было разодрать воздухъ. Ни словъ, ни голосовъ нельзя было распознать въ этомъ крикѣ, да люди и не разговаривали много, хотя короче знавшіе дѣло толковали сосѣдямъ, что палача можно будетъ узнать потому, что онъ меньше ростомъ, что другого, котораго съ нимъ повѣсятъ, зовутъ Гогомъ, и что Бэрнеби Роджа будутъ казнить въ Блумсберей-Скверѣ.
Когда срокъ еще приблизился, стало такъ шумно, что у окна ужъ нельзя было разслышать часовъ ближней колокольни. Да и не было нужды слышать ихъ, потому что на лицахъ зрителей можно было прочесть, много ли осталось времени. Какъ скоро ударяло четверть часа, въ толпѣ поднималось движеніе, будто пролетало что нибудь по ней.
Три четверти двѣнадцатаго. Ропотъ сдѣлался ужъ просто оглушителенъ, а казалось, что никто не открывалъ рта. Куда ни взглянешь, вездѣ только напряженные взоры и сжатыя губы; самому опытному наблюдателю не удалось бы опредѣлить, кто именно говорилъ и кричалъ.
Три четверти двѣнадцатаго. Многіе зрители, по усталости отошедшіе было отъ окошекъ, воротились съ свѣжимъ запасомъ терпѣнія. Нѣкоторые заснули было и теперь опять стали бодры; въ толпѣ всякій дѣлалъ еще послѣднее усиліе добиться мѣста получше, отчего произошелъ напоръ на крѣпкія перила, такъ что они гнулись и подавались, какъ слабые прутья. Офицеры заняли свои мѣста и начали командовать. Шпаги обнажены, ружья подняты на плечо, и яркая сталь, поднявшись надъ толпою, заблистала, какъ ручей на солнцѣ. Вдоль этой блестящей линіи спѣшили двое людей съ лошадью, которая наскоро была запряжена въ телѣгу, стоявшую у воротъ тюрьмы. Потомъ наступила глубокая, могильная тишина, занявшая мѣсто смятенія, господствовавшаго до сихъ поръ. Каждое окно начинено было головами; крыши усѣяны народомъ; люди хватались за трубы, выглядывали изъ-за фронтоновъ, цѣплялись, Богъ знаетъ, по какимъ мѣстамъ; еслибы вырвался хоть одинъ кирпичъ, они полетѣли бы на улицу. Колокольня, церковный дворъ, церковная крыша, коридоры тюрьмы, даже колодези и фонарные столбы, всякій дюймъ порожняго мѣста, все покрыто было людьми.
При первомъ ударѣ двѣнадцати, началъ звонить тюремный колоколъ. Ревъ и шумъ опять раздались: кто кричалъ: "долой шляпы", кто "бѣдняжки". Со всѣхъ сторонъ клики сожалѣнія или испуга. Страшно было видѣть міръ жадныхъ глазъ, неподвижно устремленныхъ на эшафотъ и висѣлицу...
Глухой ропотъ такъ-же явственно слышенъ былъ въ тюрьмѣ, какъ и снаружи. Трое осужденныхъ были вмѣстѣ выведены на дворъ, когда шумъ раздавался по воздуху, и они очень хорошо понимала его значеніе.
-- Слышишь!-- воскликнулъ Гогъ, не робѣя.-- Они ждутъ насъ. Я слышалъ, когда проснулся ночью, какъ они сбирались, повернулся и прилегъ на другое ухо. Я хорошо выспался. Посмотримъ, что за угощеніе готовятъ они палачу, теперь, когда за нимъ очередь. Ха, ха, ха.
Въ эту минуту подошелъ капелланъ Ньюгета и, упрекая его за неумѣстную веселость, совѣтовалъ ему перемѣнить поведеніе.
-- Да зачѣмъ?-- сказалъ Гогъ.-- Лучше всего ставить это ни во что. Ты вѣрно вѣдь ни во что это ставишь? О, будемъ веселѣе!-- воскликнулъ онъ, когда, капелланъ хотѣлъ прервать его.-- Пожалуй, строй себѣ эти торжественныя рожи и корчи печальныя мины, чорта ли ты думаешь въ это время? Говорятъ, ты готовишь лучшій салатъ во всемъ Лондонѣ. Ха, ха, ха! Видишь ли, я ужъ прежде слыхалъ про тебя. Нынче будетъ вкусно,-- станешь ты его готовить? Каковъ завтракъ? Надѣюсь, будетъ вдоволь поѣсть и попить всей этой голодной компаніи, которая ждетъ не дождется, скоро ли пройдетъ спектакль.
-- Боюсь, говорилъ духовникъ,-- ты неисправимъ.
-- Твоя правда. Я точно таковъ,-- отвѣчалъ Гогъ серьезно.-- Полно притворяться, сэръ. Всякій мѣсяцъ ты такъ веселишься; дай же и мнѣ повеселиться. Если тебѣ нужно труса, то вотъ поди къ нему! Попытай надъ нимъ свое искусство.
Съ этими словами онъ указалъ на Денни, который, волоча по землѣ ноги, поддерживаемъ былъ подъ руки двумя человѣками и такъ трясся, какъ будто судороги сводили ему всѣ члены. Онъ отвернулся отъ этого плачевнаго зрѣлища и кликнулъ Бэрнеби, стоявшаго поодаль.
-- Что? Веселѣе, Бэрнеби! Не унывай, молодецъ! Предоставь это ему.
-- Богъ въ помощь!-- сказалъ Бэрнеби, подошедъ къ нему легкими шагами.-- Я не боюсь, Гогъ. Я совсѣмъ счастливъ. Я бы теперь не остался живъ, хоть бы они меня уговаривали. Погляди на меня. Будто я боюсь смерти. Будто они увидятъ, что я задрожу!
Гогъ взглянулъ ему въ лицо, на которомъ мелькала странная, неземная улыбка; взоръ его свѣтился. Гогъ сталъ промежъ имъ и капелланомъ и проворчалъ послѣднему на ухо.
-- Я бы не разговаривалъ съ нимъ много, сэръ, еслибъ былъ на твоемъ мѣстѣ. Пожалуй, онъ еще испортитъ тебѣ аппетитъ на завтракъ, хоть ты и привыкъ къ этому.
Бэрнеби, одинъ изъ всѣхъ троихъ, умылся и причесался въ это утро. Двое другихъ не дѣлали уже этого съ самаго объявленія имъ смертнаго приговора. Онъ все еще носилъ измятыя павлинья перья на шляпѣ и тщательно надѣлъ и прибралъ на себѣ весь свой обыкновенный ленточный нарядъ. Его пламенные глаза, твердая поступь, гордая и рѣшительная осанка могли бы украшать геройскій подвигъ, добровольное самопожертвованіе зз благородное дѣло духа.
Но все это лишь увеличивало его вину, все было просто притворство. Судъ призналъ его виновнымъ: слѣдовательно, и все это должно было быть притворствомъ. Добрый духовникъ страдалъ невыразимо, когда Бэрнеби за четверть часа назадъ прощался съ Грейфомъ. Человѣку въ его положеніи, казалось, невозможно было такъ нѣжно ласкать птицу.
Дворъ полонъ народу: тутъ были полицейскіе, солдаты, надутые гражданскіе чиновники, любопытные и гости, которые приглашены были какъ на свадьбу. Гогъ поглядѣлъ кругомъ, угрюмо кивнулъ одному должностному лицу, показавшему ему рукою направленіе, куда идти, потрепалъ Бэрнеби по плечу и пошелъ львиною поступью.
Они вступили въ большую залу, находившуюся такъ близко къ эшафоту, что могли ясно слышать голоса окружающихъ его: одни просили алебардщика помочь имъ вырваться изъ давки, другіе кричали стоявшимъ позади, чтобъ они немного подались, не то ихъ задавятъ, и они задохнутся.
Среди залы стояли у наковальни два кузнеца съ молотами. Гогъ пошелъ прямо къ нимъ и положилъ на наковальню ногу съ такою силою, что наковальня зазвенѣла, какъ отъ удара тяжелымъ оружіемъ. Потомъ сталъ покойно, сложа руки, чтобъ дать сбить съ себя оковы, и смотрѣлъ мрачными, дерзкими взорами на присутствующихъ, которые любопытно разглядывали его вблизи и перешептывались другъ съ другомъ.
Съ Денни такъ долго надо было хлопотать, пока удалось привести его въ залу, что церемонія съ Гогомъ и съ Бэрнеби почти кончилась прежде, чѣмъ Денни вошелъ. Но едва явился онъ въ мѣстѣ, столь ему извѣстномъ, и среди лицъ, съ которыми былъ такъ хорошо знакомъ -- вдругъ получилъ силу и память, всплеснулъ руками и еще разъ жалобно умолялъ о помилованіи.
-- Джентльмены, добрые господа,-- воскликнулъ онъ, бросясь на колѣни и повалившись всѣмъ тѣломъ на полъ:-- директоръ, любезный директоръ, почтенные шерифы, достойные господа, пожалѣйте несчастнаго, который столько лѣтъ служилъ его величеству, парламенту и законамъ! Не дайте мнѣ... не дайте мнѣ умереть... по недоразумѣнію!..
-- Денни,-- сказалъ смотритель Ньюгета:-- ты знаешь, что рѣшилъ судъ, знаешь, что приговоръ твой присланъ въ одно время съ прочими. Ты знаешь, что мы ничего не можемъ сдѣлать, даже еслибъ хотѣли.
-- Все, чего я желаю, сэръ, все, о чемъ я молю, прошу, это только время и отсрочка, чтобъ увѣриться хорошенько!-- воскликнулъ несчастный, ища вокругъ состраданія блуждающими взорами.-- Король и правительство не могутъ знать, что это я; и увѣренъ, они не могутъ этого знать; они не. отдали бы меня на эту страшную бойню. Имъ извѣсгно мое имя, но они не знаютъ, что это тотъ самый Денни... Отложите мою казнь, ради Бога, милосердые господа, отложите до тѣхъ поръ, пока вамъ скажутъ, что я тридцать лѣтъ былъ здѣсь исполнителемъ... Неужели никто не пойдетъ имъ сказать это!-- вопилъ онъ, судорожно ломая руки и озираясь кругомъ.-- Неужели никто не сжалится и не пойдетъ имъ сказать это?
-- Мистеръ Акерманъ,-- сказалъ немного спустя одинъ изъ окружающихъ:-- можетъ быть слова мои приведутъ несчастнаго въ болѣе бодрое расположеніе духа, даже теперь, въ послѣднюю минуту его жизни; позвольте мнѣ его увѣрить, что ремесло его очень хорошо было извѣстно тѣмъ, кто произносилъ надъ нимъ приговоръ.
-- Да, можетъ быть, они думаютъ поэтому, что наказаніе не такъ жестоко!-- воскликнулъ преступникъ, падая къ ногамъ говорящаго и поднимая къ нему простертыя руки.-- Между тѣмъ, какъ оно ужаснѣе, сто разъ ужаснѣе для меня, чѣмъ для всякаго другого. Скажите имъ это, сэръ. Скажите имъ это. Оно тѣмъ ужаснѣе для меня, что они мнѣ столько разъ его поручали. Отложите мою казнь до тѣхъ поръ, пока вы имъ это скажете.
Мистеръ Акерманъ махнулъ рукою, и два человѣка, которые привели Денни, подошли ближе. Онъ испустилъ пронзительный крикъ:
-- Погодите, погодите! Минуту -- еще одну минуту. Дайте мнѣ еще надежду на помилованіе. Одному изъ насъ надо ѣхать въ Блумсберей-Скверъ. Пусть это буду я. Между тѣмъ, можетъ придти прощеніе; оно вѣрно придетъ. Ради Бога, пошлите меня въ Блюмсберей-Скверъ. Это будетъ ужасно, если вы меня здѣсь повѣсите!
Его потащили къ наковальнѣ; но и тутъ онъ кричалъ такъ, что пересилилъ звонъ молотковъ и гулъ толпы; онъ говорилъ, что знаетъ о происхожденіи Гога: отецъ его еще живъ,-- онъ знатный и сильный господинъ,-- ему извѣстны фамильныя тайны,-- онъ не можетъ ничего сказать, если ему не дадутъ срока, возьметъ ихъ съ собою въ могилу. И продолжалъ вопить такимъ образомъ, пока голосъ измѣнилъ ему, и онъ упалъ между двумя помощниками палача.
Въ эту-то минуту раздался первый ударъ двѣнадцати часовъ и началъ звонить тюремный колоколъ. Разные судебные чиновники, подъ предводительствомъ шерифовъ, двинулись къ дверямъ. Съ послѣднимъ ударомъ колокола все было готово.
Спросили Гога, не имѣетъ ли: онъ еще чего-нибудь сказать.
-- Сказать!-- воскликнулъ онъ.-- Нѣтъ, ничего. Я готовъ. Впрочемъ,-- прибавилъ онъ, когда взоръ его упалъ на Бэрнеби:-- и мнѣ надо сказать слово. Поди-ка сюда!
На эту минуту было что то добродушное, даже нѣжное въ его дикомъ существѣ, когда онъ сжалъ и потрясъ руку своему бѣдному товарищу.
-- Вотъ что мнѣ надо сказать!-- воскликнулъ онъ, твердо оглянувшись кругомъ.-- Еслибъ мнѣ можно было потерять десять жизней и потеря каждой жизни десять разъ причиняла бы мнѣ самую жестокую муку, я охотно бы согласился на все,-- вѣрьте или не вѣрьте, господа,-- на все бы согласился, чтобъ спасти одного человѣка... этого одного,-- прибавилъ онъ, еще разъ потрясши ему руку:-- который погибаетъ черезъ меня.
-- Зачѣмъ же: "черезъ меня"?-- сказалъ кротко Бэрнеби.-- Не говори такъ. Тебя не за что хулить. Ты всегда былъ очень добръ до меня... Гогъ, теперь мы скоро увидимъ, отчего свѣтятъ звѣзды.
-- Я взялъ его отъ нея и не думалъ, чтобъ изъ этого вышло такое несчастье,-- сказалъ Гогъ, положивъ ему на голову руку, тихимъ голосомъ,-- Прошу у него и у нея прощенія...
Помолчавъ немного, онъ продолжалъ:
-- На это адское дерево, на которомъ повисну я зрѣлымъ плодомъ, призываю проклятіе всѣхъ его жертвъ, прошедшихъ, настоящихъ и будущихъ. Тому человѣку, который въ совѣсти долженъ признавать меня сыномъ, оставляю я желаніе, чтобъ онъ умеръ не на своей пуховой постели, а насильственною смертью, какъ умираю я теперь, и чтобъ одинъ только ночной вѣтеръ плакалъ о немъ. Тутъ я говорю: аминь, аминь, аминь!
Ослабѣвшая рука его упала; онъ повернулся и пошелъ твердымъ шагомъ, сдѣлавшись совершенно прежнимъ Гогомъ.
-- Больше ничего?-- указалъ смотритель.
Гогъ махнулъ рукою Бэрнеби, не глядя на него, и сказалъ:-- я готовъ!
-- Впередъ!
-- Постойте,-- сказалъ Гогъ, быстро оборотившись:-- не за хочетъ ли кто взять къ себѣ собаку, и то, если намѣренъ съ нею хорошо обходиться. Я оставилъ собаку въ домѣ, откуда пришелъ; она была моя, и не легко найти другую такую собаку. Вамъ удивительно, что я еще думаю о собакѣ, именно теперь,-- прибавилъ онъ съ нѣкоторымъ смѣхомъ.-- Еслибъ хоть одинъ человѣкъ на Божьемъ свѣтѣ вполовину оказалъ мнѣ столько услугъ, я думалъ бы и о немъ.
Онъ не говорилъ больше, а шелъ съ равнодушною миною, хотя въ то же время частью съ живымъ любопытствомъ, частью съ досадою слушалъ молитву по усопшихъ. Какъ скоро онъ выступилъ за дверь жалкаго товарища, его вывели; остальное видѣла толпа.
Бэрнеби впереди всѣхъ вошелъ на ступени; но его удержали, потому что приговоръ надъ нимъ должно было исполнить въ другомъ мѣстѣ. Минуты двѣ спустя, шерифы воротились, и то-же шествіе отправилось по многимъ комнатамъ и коридорамъ ко второй двери,-- къ той, у которой ждала телѣга. Бэрнеби потупилъ голову, чтобъ не видать того, что, какъ онъ зналъ, встрѣтилось бы его взоромъ, и торопливо, впрочемъ, съ какимъ-то дѣтскимъ тщеславіемъ, сѣлъ на телѣгу. Офицеры заняли свои мѣста спереди, сзади и по бокамъ; экипажи шерифовъ покатились впередъ; отрядъ солдатъ окружилъ поѣздъ, и все медленно днигалось къ разрушенному дому лорда Менсфильда.
Грустно было видѣть всю торжественность, блескъ и силу, собранныя вкругъ безпомощнаго созданія, и еще грустнѣе смотрѣть, какъ Бэрнеби ѣхалъ, какъ безпорядочныя мысли его находили странное ободреніе въ набитыхъ биткомъ улицахъ и окошкахъ, какъ онъ, даже тогда еще, чувствовалъ вліяніе яснаго, чистаго неба и, улыбаясь, глядѣлъ въ его бездонную синеву. Но со времени укрощенія мятежей много было такихъ зрѣлищъ, столь трогательныхъ и вмѣстѣ столь отвратительныхъ, что, казалось, они приготовляемы были больше для возбужденія состраданія къ жертвамъ, чѣмъ уваженія къ тому закону, котораго могучая рука не одинъ, повидимому, разъ подымалась столь же неумѣстно и кровожадно теперь, когда все было спокойно, сколько ослаблена была низкой трусостью во время опасности.
Двое калѣкъ, мальчиковъ, изъ которыхъ одинъ былъ на деревяшкѣ, а другой бродилъ на костылѣ, повѣшены въ Блюмсберей-Скверѣ. Когда надо было отвезти изъ подъ ногъ ихъ телѣгу, тутъ замѣтили, что они лицомъ, вмѣсто того, чтобъ оборотиться къ дому, который помогали грабить, отворотились отъ него; для поправленія этой неловкости, продлены были ихъ страданія. Въ Боу-Стритѣ также повѣшенъ мальчикъ, много другихъ дѣтей повѣшено въ разныхъ частяхъ города. Четыре бѣдныя женщины также приговорены были къ смертной казни. Словомъ, тѣ, которые пострадали, какъ возмутители, были большею частью самые слабые, самые незначительные, самые жалкіе между виновными. Ѣдкою сатирою на лжерелигіозный крикъ, повлекшій столько несчастій, было то, что многіе изъ этихъ людей оказались католиками и приготовлялись къ смерти католическими священниками.
Въ Бишопсгетъ-Стритѣ повѣшенъ былъ молодой человѣкъ, котораго старый, сѣдовласый отецъ ожидалъ у висѣлицы, поцѣловалъ его на прощанье, у ея подножія и сидѣлъ на землѣ до тѣхъ поръ, пока сняли несчастнаго. Ему охотно бы отдали трупъ сына, но онъ былъ такъ бѣденъ, что не имѣлъ ни гроба, ни носилокъ, ничего, чтобъ взять тѣло; терпѣливо шелъ онъ подлѣ телѣги, влекшей назадъ въ тюрьму его мертваго сына, и нѣсколько разъ жалъ ему охладѣлую руку...
Но народъ снова забылъ всѣ эти вещи или мало заботился о нихъ, если онѣ и уцѣлѣли въ его памяти; между тѣмъ, какъ одна большая толпа толкалась и тѣснилась, чтобъ еще разъ на прощанье взглянуть вблизи на ньюгетскую висѣлицу, другая бѣжала за телѣгою бѣднаго Бэрнеби, чтобъ умножить толкотню, ждавшую его на мѣстѣ казни.