LXXVI.
Медленно выйдя изъ квартиры сэра Джона Честера, слесарь помѣшкалъ еще подъ деревьями въ надеждѣ, что его позовутъ назадъ. Три раза возвращался онъ и все еще стоялъ на углу, какъ вдругъ колоколъ ударилъ двѣнадцать часовъ.
Было что-то торжественное въ этомъ боѣ колокола и не потому лишь, что онъ напоминалъ о томъ же часѣ завтрашняго дня, но и потому еще, что слесарь зналъ, что это былъ смертный звукъ для убійцы Реубена Гэрдаля. Онъ видѣлъ его, какъ онъ былъ ведомъ среди проклятій толпы по наполненнымъ людьми улицамъ; видѣлъ его дрожащія губы и трепещущіе члены, смертный потъ на лбу, посинѣлыя щеки и его блуждающій взглядъ, который всюду искалъ надежды и всюду находилъ отчаяніе. Онъ видѣлъ жалкое, покинутое, мучимое упреками совѣсти созданіе, рядомъ съ своимъ гробомъ шедшее на висѣлицу. Онъ зналъ, что Роджъ до самаго конца оставался человѣкомъ окаменѣлымъ, который, дико боясь жены и сына, сталъ еще жестокосерднѣе; зналъ, что послѣднія слова, сбѣжавшія съ его блѣдныхъ губъ, были проклятія на нихъ, какъ на своихъ губителей.
Мистеръ Гэрдаль вознамѣрился присутствовать тутъ и быть зрителемъ казни. Онъ долженъ былъ видѣть ее собственными глазами, чтобъ утолить жажду мщенія, мучившую его столько лѣтъ. Слесарь зналъ это и, когда удары смолкли, поспѣшилъ оттуда, желая съ нимъ встрѣтиться.
-- Для этихъ двухъ,-- говорилъ онъ дорогою: -- я ничего больше не могу сдѣлать. Да помилуетъ ихъ Господь! Я говорю: не могу ничего сдѣлать для нихъ; но для кого жъ я могу сдѣлать что-нибудь? Мэри Роджъ будетъ имѣть пристанище и друга въ случаѣ нужды; но Бэрнеби, бѣдный Бэрнеби, добрый мальчикъ, что я могу сдѣлать для него? Прости мнѣ, Господи, согрѣшеніе, а есть много, много непомѣшанныхъ людей,-- воскликнулъ честный слесарь, остановившись на тѣсномъ дворѣ и отеревъ глаза рукою:-- которыхъ потерю я легче перенесъ бы, чѣмъ потерю Бэрнеби. Мы всегда были съ нимъ добрыми пріятелями, но только теперь впервые чувствую, какъ я любилъ этого мальчика
Немногіе въ Лондонѣ глядѣли на Бэрнеби иначе, какъ на соучастника въ любопытной драмѣ, которая должна была завтра представиться. Но хотя бы и все населеніе города принимало въ немъ сострадательное участіе и желало спасти его жизнь, никто, однако, не сдѣлалъ бы этого съ большею горячностью и искреннѣйшемъ участіемъ, какъ добрый слесарь.
Бэрнеби долженъ былъ умереть. Онъ погибалъ невозвратно. Вышло повелѣніе о казни Бэрнеби; оно выходило и каждый мѣсяцъ за меньшія преступленія. Это была вещь столь обыкновенная, что лишь очень немногіе испугались смертнаго приговора или даже заботились о томъ, справедливъ ли, правосуденъ ли онъ.
Они старались спасти его. Слесарь носилъ просьбы и ходатайства собственными руками въ верховный и главный источникъ законовъ. Но источникъ не былъ источникомъ помилованія, и Бэрнеби долженъ былъ умереть.
Съ самаго начала заключенія мать разставалась съ нимъ только на ночь, и подлѣ нея онъ обыкновенно былъ веселъ и доволенъ. Въ этотъ послѣдній разъ былъ онъ гордѣе и чувствовалъ себя одушевленнѣе прежняго, и когда она уронила священную книгу, изъ которой читала ему вслухъ, и обняла его, онъ удивлялся ея горести, навязывая лоскутокъ крепа на свою шляпу. Грейфъ тихо каркалъ, то одобряя, казалось, то упрекая; но духъ его упалъ, и онъ вдругъ замолкъ.
Для матери и сына, стоявшихъ теперь на краю ужасной пропасти, откуда никто не можетъ выглянуть, время, готовое скоро потеряться въ неизмѣримой вѣчности, было могучимъ потокомъ, который катился порывисто и бурно, все порывистѣе и порывистѣе, чѣмъ ближе къ своему устью въ океанѣ. Давно ли было утро, а вотъ, за разговорами, уже прошелъ день, и вдругъ насталъ вечеръ. Страшный часъ разлуки, еще вчера казавшійся такъ отдаленнымъ, былъ уже очень близокъ.
Они вышли во дворъ, рука съ рукою, не говоря ни слова. Бэрнеби зналъ, что его тюрьма жилище мрачное и печальное и радовался завтрашнему утру, какъ переходу отсюда къ чему-то лучшему и блестящему. Смутно представлялось ему, будто ожидаютъ, что онъ завтра мужественно поведетъ себя, что онъ человѣкъ очень важный, и что тюремщикамъ хотѣлось бы довести его до слезъ; но, подумавъ объ этомъ, онъ выступалъ тверже, просилъ мать не плакать больше и посмотрѣть, какъ тверда и покойна рука его.
-- Они зовутъ меня полоумнымъ, матушка. Посмотрятъ они завтра.
Денни съ Гогомъ были на дворѣ. Гогъ потягивался и оправлялся, вышедъ изъ своей кельи, какъ будто послѣ сна. Денни сидѣлъ на скамейкѣ въ углу двора, подогнувъ колѣни подъ подбородокъ, ворочался и вертѣлся, какъ будто испытывалъ тяжкое мученіе.
Мать съ сыномъ были на одной сторонѣ двора, а двое мужчинъ на другой. Гогъ ходилъ взадъ и впередъ, взбрасывалъ иногда дикій взглядъ на лазурное небо и потомъ озирался кругомъ на стѣны.
-- Нѣтъ пощады, нѣтъ отсрочки. Никто не идетъ. Еще одна только ночь намъ,-- стоналъ Денни слабымъ голосомъ, ломая руки.-- Думаешь ли ты, что они простятъ меня ночью, братъ? Я видалъ, что прощеніе приходило въ послѣднюю ночь; видалъ, что приходило въ пять, въ шесть, въ семь часовъ утра. Ты не думаешь, что мнѣ есть еще надежда, а? Скажи: да! Скажи ты да, молодой пріятель,-- вопилъ несчастный съ умоляющими кривляньями, обращаясь къ Бэрнеби:-- не то я сойду съ ума!
-- Лучше быть сумасшедшимъ, чѣмъ въ умѣ здѣсь,-- сказалъ Гогъ.-- Сойди съ ума.
-- Да скажи мнѣ, что ты думаешь? Скажи мнѣ кто-нибудь, что кто думаетъ!-- восклицало бѣдное созданье такъ жалко, такъ унизительно, что самое состраданіе отворотилось бы отъ него.-- Неужто ужъ нѣтъ никакой надежды, совершенно никакой надежды для меня? Развѣ не можетъ быть, чтобъ они это дѣлали только для того, чтобъ напугать меня? Ты не думаешь? А!-- кричалъ онъ, ломая руки.-- Такъ меня никто не хочетъ утѣшить?
-- Тебѣ бы надо быть лучше всѣхъ, а ты всѣхъ хуже,-- сказалъ Гогъ, остановись передъ нимъ.-- Ха, ха, ха! Посмотрите-ка на палача, когда дошла до него очередь!
-- Ты не знаешь, каково это!-- воскликнулъ Денни. -- Я знаю. Чтобы я дошелъ до этого, чтобъ я былъ спроваженъ. Я, я. О!
-- Почему же нѣтъ?-- сказалъ Гогъ, подбирая нависшіе на лицо растрепанные волосы, чтобъ лучше видѣть своего новаго союзника.-- Сколько разъ, когда я еще не зналъ твоего ремесла, ты говаривалъ о немъ, какъ о лучшей забавѣ.
-- Я послѣдователенъ!-- кричалъ несчастный.-- Будь я палачемъ, я опять говорилъ бы такъ. Кто-нибудь другой думаетъ теперь по-моему. Это еще ужаснѣе! Кто-нибудь другой дожидается теперь съ нетерпѣніемъ спровадить меня. Я знаю это по себѣ!..
-- Нетерпѣніе это скоро удовлетворится,-- сказалъ Гогъ и отошелъ прочь.-- Вспомни объ этомъ и будь покоенъ.
Хоть одинъ изъ этихъ двухъ человѣкъ въ поступи и рѣчахъ своихъ выказывалъ самое дерзкое мужество, а другой такую низкую трусость, однако, трудно сказать, который изъ нихъ больше возбудилъ бы отвращенія въ наблюдателѣ. Въ Гогѣ видѣлось восторженное, ожесточенное отчаяніе дикаря, обреченнаго мукамъ; палачъ былъ не лучше собаки съ петлею на шеѣ. И, однакожъ, это были два самыя обыкновенныя состоянія души у всѣхъ, которые бывали въ одинакихъ съ ними обстоятельствахъ. И такъ обильно произрастала эта нива, засѣянная закономъ, что на такого рода жатву смотрѣли, какъ на вещь необходимую.
Въ нѣкоторомъ отношеніи всѣ были равны. Блуждающій и безпорядочный ходъ мыслей, внезапное воспоминаніе объ отдаленныхъ, давно забытыхъ вещахъ самыхъ различныхъ и самыхъ несвязныхъ; неугомонное, неутолимое стремленіе къ чему-то неопредѣленному; быстрый полетъ минутъ, въ которыя будто волшебствомъ сжимались цѣлые часы; внезапное наступленіе торжественной ночи; тѣнь смерти, которая безпрестанно облекала ихъ, и была, однако, такъ слаба и прозрачна, что самые обыкновенные, самые заурядные предметы были имъ видимы; Невозможность раскаяніемъ готовиться къ смерти или направлять постоянно умъ на какую-нибудь мысль, ибо возмущающія привидѣнія то и дѣло развлекали его,-- всѣ эти обстоятельства были общи всѣмъ осужденнымъ и различались только формою наружнаго своего проявленія.
-- Принеси мнѣ книгу, что я тамъ оставила у тебя на постели,-- сказала Бэрнеби мать, когда ударилъ колоколъ.-- Но прежде поцѣлуй меня.
Онъ взглянулъ ей въ лицо и прочелъ въ немъ, что ужъ пора. Долго обнималъ онъ ее; наконецъ, вырвался и побѣжалъ за книгою, попросилъ ее не уходить, пока онъ воротится. Онъ скоро возвратился: чей-то вопль возвратилъ его, но ея уже не было.
Онъ побѣжалъ къ дверной рѣшеткѣ. Сторожа уносили ее прочь. Она сказала, что сердце у нея разорвется... Лучше было удалиться.
-- Ты не думаешь,-- вопилъ Денни, подтащившись къ Бэрнеби, который стоялъ, какъ будто приросши къ землѣ, неподвижно глядя на пустыя стѣны;-- ты не думаешь, что есть еще надежда? А! Это ужасный конецъ, страшный конецъ для такого человѣка, какъ я! Ты не думаешь, что есть еще возможность?.. То есть не для тебя, а для меня? Его не слушай (онъ разумѣлъ Гога); онъ въ такомъ отчаяніи.
-- Ну,-- сказалъ тюремный сторожъ, то входившій, то выходившій, засунувъ руки въ карманы и зѣвая отъ скуки:-- пора, пора запирать, голубчики.
-- Нѣтъ еще!-- кричалъ Денни.-- Нѣтъ еще. Цѣлый часъ еще остается!
-- Кажется, твои часы нынче идутъ вовсе не такъ, какъ, бывало, шли прежде,-- отвѣчалъ сторожъ.-- Было когда-то время, что они шли все впередъ.
-- Другъ мой!-- воскликнуло жалкое созданіе, упавъ на колѣни.-- Любезный другъ, ты всегда былъ мнѣ лучшимъ другомъ... это недоразумѣніе. Вѣрно, либо письмомъ ошиблись, либо посланнаго что-нибудь задержало на дорогѣ. Можетъ быть, онъ умеръ скоропостижно. я самъ разъ видѣлъ, какъ одинъ человѣкъ замертво упалъ на улицѣ, а у него были бумаги въ карманѣ. Вели разспросить. Пошли кого-нибудь навѣдаться. Они меня никакъ не повѣсятъ. Они не могутъ меня повѣсить!.. Да, а если повѣсятъ!-- воскликнулъ онъ и вспрыгнулъ съ страшнымъ крикомъ,-- то повѣсятъ только обманомъ, скрывъ мое прощеніе... Противъ меня есть заговоръ... Я потеряю жизнь!..-- И съ вторичнымъ крикомъ онъ упалъ безъ чувствъ наземь.
-- Посмотрите-ка на палача, когда дошла до него очередь!-- восклицалъ Гогъ, указывая на Денни, котораго уносили на рукахъ.-- Ха, ха, ха! Не робѣй, смѣлый Бэрнеби, что вамъ за дѣло. Дай руку. Они правы, сбывая насъ со свѣта, потому что, вырвись мы во второй разъ, плохо бы имъ было, не такъ ли? Дай еще пожать руку. Человѣкъ вѣдь только единъ разъ умираетъ. Пой этой ночью, когда проснешься, громче и опять засыпай. Ха, ха, ха!
Бэрнеби еще разъ взглянулъ сквозь рѣшетку на пустой дворъ; посмотрѣлъ потомъ на Гога, когда Гогъ всходилъ на ступени, ведшія въ его келью; слышалъ, какъ Гогъ кричалъ и заливался громкимъ хохотомъ, видѣлъ, какъ онъ махалъ шляпою надъ головой. Но Бэрнеби отвернулся, какъ человѣкъ бродящій впросонкахъ, и безъ всякаго слѣда страха или заботы легъ на свои доски и сталъ слушать, который часъ пробьетъ.