LIII. Слѣдъ.
Мистеръ Боккетъ и его жирный указательный палецъ, при настоящихъ обстоятельствахъ, входятъ между собою въ частыя совѣщанія. Когда мистеру Боккету приходится обсудить предметъ особенной важности и экстренности, жирный указательный палецъ вступаетъ во всѣ обязанности добраго генія. Мистеръ Боккетъ приложитъ палецъ къ уху, и палецъ нашептываетъ ему наставленія; онъ приложитъ его къ губамъ, и палецъ навѣваетъ на нихъ скрытность и таинственность; дотронется имъ до носа, и палецъ изощряетъ его обоняніе: потрясетъ имъ передъ преступнымъ человѣкомъ, и тотъ цѣпенѣетъ, теряется къ собственной погибели. Авгуры храма Сыщиковъ постоянно предсказывали, что когда мистеръ Боккетъ и этотъ палецъ вступаютъ въ откровенныя объясненія, то въ скоромъ времени за тѣмъ приходится слышать о какомъ нибудь страшномъ возмездіи.
Впрочемъ, кротко наблюдая и изучая человѣческую природу, будучи снисходительнымъ философомъ, нерасположеннымъ къ осужденію человѣческихъ слабостей, мистеръ Боккетъ обходитъ огромное количество домовъ, измѣряетъ ногами безконечное множество улицъ: взглянувъ на него, можно подумать, что онъ изнываетъ, не находя себѣ пищи для дѣятельности. Онъ въ самыхъ дружественныхъ отношеніяхъ съ людьми своего званія и готовъ пьянствовать съ любымъ изъ нихъ. Онъ не трясется надъ деньгами, онъ развязенъ въ пріемахъ, словоохотливъ и наивенъ въ разговорѣ; но, хотя потокъ его жизни тихъ и свѣтелъ, онъ возмущается снизу встрѣчнымъ движеніемъ указательнаго пальца.
Бремя и мѣсто не стѣсняютъ существа мистера Боккета. Какъ человѣкъ въ отвлеченномъ смыслѣ, онъ сегодня здѣсь, завтра исчезаетъ, но это нисколько не мѣшаетъ ему еще черезъ день быть опять между нами. Сегодня вечеромъ онъ будетъ можетъ быть смотрѣть въ замочную скважину двери у городского дома сэра Лэйстера Дэдлока, а завтра утромъ онъ будетъ расхаживать но площадкѣ Замогильнаго Призрака въ Чесни-Воулдѣ, гдѣ странствовала нѣкогда тѣнь, которая умилостивляется теперь сотнею гиней. Панталоны, принадлежавшіе этой тѣни, карманы этихъ панталонъ, его дѣловыя бумаги и ящики, его бюро, все это мистеръ Боккетъ осмотритъ самымъ тщательнымъ образомъ.
Вѣроятно, что всѣ эти занятія худо вяжутся съ домашними, семейными наслажденіями мистера Боккета; во всякомъ случаѣ несомнѣнно то, что въ настоящую минуту мистеръ Боккетъ нейдетъ домой. Хотя вообще онъ высоко цѣнитъ сообщество мистриссъ Боккетъ -- леди съ врожденнымъ геніемъ сыщика, геніемъ, который если бы былъ изощряемъ служебною практикою, привелъ бы къ великимъ результатамъ, но, который, въ силу обстоятельствъ, остановилъ эту даровитую женщину лишь на уровнѣ просвѣщеннаго диллеттантизма, но держится большею частью вдалекѣ отъ пользованія симъ наслажденіемъ. Потому мистриссъ Боккетъ принуждена обращаться къ своей постоялкѣ (къ счастію, очень любезной леди, которая чрезвычайно интересуетъ ее), чтобы проводить съ нею время и вести дружескую бесѣду.
Густая толпа собирается на Линкольнинскихъ Поляхъ въ день похоронъ. Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ лично присутствуетъ на этой церемоніи; говоря строго, тутъ только еще три субъекта, а именно лордъ Дудль, Вильямъ Буффи и истертый кузенъ (приведенный сюда въ видѣ дополненія); за то масса траурныхъ каретъ необозрима. Сословіе перовъ выражаетъ при этомъ болѣе четверо-колесныхъ доказательствъ соболѣзнованія, чѣмъ когда либо видано было во всемъ околодкѣ. На кучерскихъ козлахъ такое собраніе великолѣпныхъ гербовъ, что можно подумать, будто вся герольдейская коллегія разомъ лишилась отца и матери. Герцогъ Фудль присылаетъ блестящую урну для пепла и праха, урну съ серебряными колесами, на патентованныхъ осяхъ, самой лучшей работы, съ тремя громадными червями, которые расположились позади, и кажется пухнутъ отъ горести. Всѣ лучшіе извозчики въ Лондонѣ кажутся удрученными скорбью; и если бы престарѣлый покойникъ, заржавѣвшій за живо, питалъ бы особенную склонность ко вкусу и запаху конины (что едва ли вѣроятно), то подобный день былъ бы для него настоящимъ праздникомъ.
Спокойный посреди хлопотуновъ и экипажей, посреди этого множества топчущихся ногъ, окоченѣвшихъ отъ горести, мистеръ Боккетъ сидитъ, спрятавшись въ одной изъ траурныхъ каретъ и совершенно на свободѣ разсматриваетъ толпу черезъ щелки сторы. У него презоркій глазъ въ отношеніи къ толпѣ; да и во всемъ другомъ развѣ онъ не зорокъ? И когда мистеръ Боккетъ посмотритъ туда и сюда то съ той, то съ другой стороны кареты, то вверхъ на окна противоположнаго дома, то на головы собравшейся толпы, ничто не ускользаетъ отъ его вниманія.
-- А, и ты явилась сюда въ наше общество?-- говорить мистеръ Боккетъ самъ съ собою, замѣтивъ мистриссъ Боккетъ, которая, пользуясь всесильнымъ званіемъ мужа, стоитъ на самомъ крыльцѣ дома покойника.-- Такъ вотъ какъ. И ты сюда пожаловала! Да какая ты сегодня авантажная, мистриссъ Боккетъ!
Процессія еще не трогалась съ мѣста; она ждетъ, чтобы виновникъ торжества былъ вынесенъ изъ дверей дома. Мистеръ Боккетъ, пріютившись въ карстѣ облѣпленной гербами, употребляетъ въ дѣло оба указательные пальца, чтобы приподнять стору на ширину волоска и выглядывать чрезъ эту скважинку.
И это много говоритъ въ пользу его супружеской привязанности, потому что онъ все продолжаетъ заниматься мистриссъ Боккетъ.
-- Такъ вотъ и ты сюда пожаловала, а?-- повторяетъ онъ вполголоса.-- И наша жилица съ тобою вмѣстѣ. Я не выпущу тебя изъ виду, мистриссъ Боккетъ; я надѣюсь, впрочемъ, что ты совершенно здорова, моя милая!
Мистеръ Боккетъ не произноситъ болѣе ни слова; онъ сидитъ, посматривая очень внимательно, пока усопшій футляръ аристократическихъ секретовъ не сносится сверху. Гдѣ теперь всѣ эти секреты? Взялъ ли онъ ихъ, держитъ ли онъ ихъ при себѣ? Пойдутъ ли они за нимъ въ это внезапное путешествіе? И пока процессія подвигается, и лицо мистера Боккета принимаетъ то то, то другое выраженіе. Послѣ этого онъ приготовляется ѣхать съ большимъ удобствомъ и осматриваетъ устройство каретъ, полагая, что и такого рода наблюденія могутъ быть полезны въ извѣстномъ случаѣ. Замѣчается довольно рѣзкій контрастъ между мистеромъ Толкинхорномъ, запертымъ въ своей мрачной колесницѣ, и мистеромъ Боккетомъ, запертымъ въ раззолоченной каретѣ. Рѣзкій контрастъ существуетъ между неизмѣримымъ пустымъ пространствомъ, оставленнымъ маленькою раною, которая повергла одного изъ нихъ въ глубокій сонъ, не прерываемый даже тяжкими толчками по каменной мостовой и едва замѣтнымъ кровавымъ слѣдомъ, который приводитъ другого въ состояніе бдительности, выражающейся въ каждомъ волосѣ на головѣ! Но тотъ и другой кажутся равнодушными къ положенію дѣла, ни тотъ, ни другой не безпокоятся о немъ много.
Мистеръ Боккетъ высиживаетъ всю процессію въ томъ же самомъ непринужденномъ положеніи и выходитъ изъ кареты при первомъ удобномъ случаѣ, который затѣмъ ему представляется. Теперь онъ направляетъ шаги къ дому сэра Лэйстера Дэдлока, котораго жилище сдѣлалось для него какъ бы собственнымъ домомъ, куда онъ является и откуда выходитъ во всякій часъ сутокъ, гдѣ онъ всегда принятъ радушно и съ уваженіемъ, гдѣ ему знакомы всѣ подробности хозяйства и гдѣ онъ шествуетъ обыкновенно, окруженный атмосферою таинственнаго величія.
Для мистера Боккета не существуетъ необходимости стучаться въ дверь или звонить въ колокольчикъ. Онъ выпросилъ для себя особый ключъ и отпираетъ двери по своему усмотрѣнію. Когда онъ проходитъ черезъ переднюю, Меркурій возвѣщаетъ ему: "Къ вамъ есть письмо съ почты, мистеръ Боккетъ", и отдаетъ ему это письмо.
-- Только одно, а?-- говоритъ мистеръ Боккетъ.
Если бы Меркурій и былъ одаренъ особенною пытливостью и любопытствомъ въ отношеніи писемъ, адресуемыхъ мистеру Боккету, то этотъ послѣдній все-таки слишкомъ остороженъ, чтобы не обуздывать подобной страсти въ своемъ ближнемъ. Мистеръ Боккетъ смотритъ на него такъ, какъ будто лицо его представляетъ аллею длиною въ нѣсколько миль, и обозрѣваетъ его съ тѣмъ же самоуслажденіемъ, которое бы онъ испытывалъ при обозрѣніи аллеи.
-- Есть съ вами табакерка?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ.
Къ несчастію, Меркурій не употребляетъ табаку.
-- Не можете ли вы мнѣ спроворить гдѣ нибудь щепотку?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ.-- Очень благодаренъ. Мнѣ все равно, какой бы ни былъ; я не придерживаюсь никакого сорта. Спасибо!
Запустивъ съ возможною граціею, руку въ ящикъ, открытый гдѣ-то въ людской и замѣняющій по общему отзыву табакерку, посмаковавъ надлежащимъ образомъ табакъ сначала одною, потомъ другого стороною носа, мистеръ Боккетъ послѣ продолжительнаго и просвѣщеннаго обсужденія предмета, отзывается, что табакъ настоящаго достоинства, и идетъ далѣе, взявъ съ собою письмо.
Теперь, хотя мистеръ Боккетъ и идетъ вверхъ по лѣстницѣ въ маленькую библіотеку, которая расположена внутри большей, съ видомъ человѣка, получающаго ежедневно письма десятками, но на самомъ дѣлѣ многочисленная корреспонденція не составляетъ отличительнаго признака его дѣятельности. Онъ не бойкій писака; онъ обращается съ перомъ какъ съ своею тростью, которой почти никогда не выпускаетъ изъ руки и которая совершенно сроднилась съ его ладонью. Онъ не располагаетъ и другихъ часто переписываться съ собою, потому что кажется человѣкомъ слишкомъ простымъ и прямымъ для веденія учтивой и утонченной корреспонденціи. Кромѣ того онъ самъ имѣлъ случай видать, какъ слишкомъ откровенныя письма выводились на свѣжую воду и какъ писавшимъ ихъ приходилось тогда жутко и накладно. По всѣмъ этимъ причинамъ онъ старается какъ можно менѣе имѣть дѣло съ письмами какъ въ отношеніи посылки, такъ и полученія ихъ. Но все же въ послѣдніе двадцать четыре часа онъ получилъ ихъ ровно полдюжины.
-- И это,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, положивъ принесенное имъ письмо на столъ:-- и это тотъ же самый почеркъ, тѣ же самыя два слова.
Какія же эти два слова?
Онъ повертываетъ ключъ въ двери, развертываетъ свой черный бумажникъ (составляющій для многихъ книгу судебъ), кладетъ возлѣ другое письмо и читаетъ на обоихъ бойко написанныя слова: "Леди Дэдлокъ".
-- Да, да,-- говоритъ мистеръ Боккетъ.-- Но я могъ бы получить денежки и безъ этого безыменнаго извѣщенія.
Положивъ письма въ свою книгу судебъ и застегнувъ ее опять, онъ отпираетъ дверь именно въ ту минуту, когда ему приносится обѣдъ, изобильный и изящно поданный, съ графиномъ хересу. Мистеръ Боккетъ часто повторяетъ въ дружескихъ кругахъ, гдѣ онъ не стѣсняется, что онъ предпочитаетъ добрую флягу стараго темнаго остъ-индскаго хереса чему бы то ни было. Вслѣдствіе сего и теперь онъ наливаетъ и осушаетъ рюмку съ гастрономическимъ чмоканьемъ губами, и все продолжаетъ еще освѣжаться своимъ любимымъ напиткомъ, когда какая-то идея приходитъ ему въ голову.
Мистеръ Боккетъ тихонько отворяетъ дверь, соединяющую рту комнату съ сосѣднею, и смотритъ туда. Библіотека пуста и огонь въ каминѣ потухаетъ. Глазъ мистера Бокаста, обнявъ комнату соколинымъ полетомъ, останавливается на стѣнѣ, куда кладутся всѣ получаемыя письма. Тутъ лежитъ теперь нѣсколько писемъ на имя сэра Лэйстера. Мистеръ Боккетъ подноситъ ихъ вплоть къ глазамъ и опредѣляетъ характеръ и наклоненіе почерка.
-- Нѣтъ,-- говоритъ онъ:-- это совсѣмъ другая рука. Только мнѣ письма надписаны тѣмъ почеркомъ. Я вскрою всю эту корреспонденцію сэру Лэйстеру Дэдлоку, баронету, завтрашній день.
Съ этими мыслями онъ возвращается окончить свой обѣдъ и потребляетъ его съ отличнымъ аппетитомъ. Послѣ недолгаго отдохновенія, онъ получаетъ приглашеніе пожаловать въ гостиную. Сэръ Лэйстеръ принималъ его уже тамъ нѣсколько вечеровъ, съ цѣлью узнать, не имѣетъ ли тотъ сообщить ему что-нибудь. Истертый кузенъ (чрезвычайно утомившійся на похоронахъ) и Волюмнія присутствуютъ тутъ же.
Мистеръ Боккетъ дѣлаетъ членамъ общества три различные поклона: сэру Лэйстеру поклонъ, выражающій высокое уваженіе, Волюмніи поклонъ, выражающій желаніе показаться любезнымъ, изношенному кузену поклонъ, доказывающій лишь, что особа, которой поклонъ этотъ назначается, ему небезызвѣстна. Боккетъ говоритъ ему, повидимому: "вы безполезный наростъ на человѣческомъ обществѣ; вы меня знаете, и я знаю васъ". Выказавъ эти легкіе признаки житейскаго такта, мистеръ Боккетъ потираетъ руки.
-- Нѣтъ ли у васъ чего-нибудь сообщить мнѣ, офицеръ?-- спрашиваетъ сэръ Лэйстеръ.-- Не хотите ли вы имѣть со мною разговоръ наединѣ?
-- Нѣтъ, не сегодня, сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ.
-- Ибо время мое,-- продолжаетъ сэръ Лэйстеръ:-- совершенно въ вашемъ распоряженіи въ видахъ возмездія за оскорбленное величіе закона.
Мистеръ Боккетъ кашляетъ и посматриваетъ на Волюмнію, нарумяненную и украшенную ожерельемъ, посматриваетъ такъ, какъ будто бы онъ хотѣлъ выразить слѣдующую мысль: "Увѣряю васъ, вы премиленькое созданіе. Я видалъ сотнями дѣвицъ, которыя въ ваши лѣта были хуже, дѣйствительно хуже".
Прекрасная Волюмнія, которой небезызвѣстно благотворное вліяніе ея прелестей, перестаетъ писать ноты, похожія на людей въ треугольныхъ шляпахъ, и въ радушьи поправляетъ свое ожерелье. Мистеръ Боккетъ оцѣниваетъ въ умѣ своемъ это украшеніе и одобряетъ его столько же, сколько осуждаетъ занятіе Волюмніи ни къ чему не ведущими нотами.
-- Если я,-- продолжаетъ сэръ Лэйстеръ съ чрезвычайнымъ паѳосомъ: если я не просилъ васъ, офицеръ, употребить всѣ способности въ дѣло для разъясненія этого страшнаго обстоятельства, то я въ особенности желаю воспользоваться настоящимъ случаемъ, чтобы восполнить промахъ, который я сдѣлалъ. Не останавливайтесь ни передъ какими издержками. Я приготовился къ тому, чтобы платить за всѣ хлопоты. Вы можете предпринять какіе угодно шаги и расходы и я не задумаюсь ни на минуту, чтобы вознаградить васъ за нихъ надлежащимъ образомъ.
Мистеръ Боккетъ снова дѣлаетъ сэру Лэйстеру поклонъ въ видѣ отвѣта на его щедрость.
-- Умъ мой,-- присовокупляетъ сэръ Лэйстеръ съ великодушнымъ жаромъ:-- не пришелъ еще, какъ легко можно себѣ представить, въ совершенное успокоеніе, послѣ этого дьявольскаго случая. Я не знаю даже, когда я совершенно оправлюсь отъ этого потрясенія. Нынѣ по крайней мѣрѣ я преисполняюсь негодованіемъ, подвергшись грустной необходимости опустить въ могилу бренные останки вѣрнаго, усерднаго, преданнаго друга.
Голосъ сэра Лэйстера дрожитъ, и сѣдые волосы поднимаются у него на головѣ. На глазахъ у него слезы; лучшія свойства его природы пробуждаются.
-- Я объявляю,-- говоритъ онъ:-- я торжественно объявляю, что пока это преступленіе не будетъ открыто и наказано установленнымъ порядкомъ, я все буду считать, что на имени моемъ тяготѣетъ пятно позора. Джентльменъ, который посвятилъ мнѣ большую часть своей жизни, джентльменъ, который постоянно сиживалъ за моимъ столомъ и находилъ себѣ ночлегъ въ моемъ домѣ, идетъ изъ моего дома къ себѣ и вдругъ умерщвляется, спустя менѣе часа послѣ того, какъ мы разстались съ нимъ. Я не могу не придти при этомъ къ мысли, что за нимъ слѣдили при выходѣ изъ моего дома, караулили его въ моемъ домѣ, даже обратили на него въ первый разъ вниманіе, потому что онъ былъ въ близкихъ отношеніяхъ къ моему дому, что могло внушить идею, что онъ гораздо богаче и значительнѣе, чѣмъ можно было предполагать, зная его уединенный и скромный образъ жизни. Если я не успѣю при помощи всѣхъ средствъ, которыя отъ меня зависятъ, при помощи моего вліянія, моего общественнаго положенія, вывести наружу виновниковъ этого преступленія, то я совершенно потеряю право доказывать, что я уважалъ этого человѣка, и что я былъ вѣренъ тому, кто отличался въ отношеніи ко мнѣ постоянною вѣрностью.
Пока сэръ Лэйстеръ распространяется такимъ образомъ съ большимъ увлеченіемъ и чрезвычайнымъ величіемъ, оглядывая крутомъ комнату, какъ будто бы въ ней было большое общество, мистеръ Боккетъ смотритъ на него съ наблюдательною важностью, въ которой, хотя, впрочемъ, это довольно смѣлое толкованіе, есть частица состраданія.
-- Нынѣшняя церемонія,-- продолжаетъ сэръ Лэйстеръ:-- чрезвычайно наглядно доказала, какимъ уваженіемъ мой покойный другъ (онъ выдаетъ это слово довольно рельефно, потому вѣроятно, что смерть уравниваетъ всѣ состоянія) пользовался у здѣшней аристократіи; но это только усилило для меня ударъ, полученный отъ этого ужаснаго и дерзкаго преступленія. Если бы его совершилъ братъ мой, я не пощадилъ бы его.
Мистеръ Боккетъ смотритъ очень важно. Волюмнія замѣчаетъ о покойномъ, что онъ былъ чрезвычайно вѣрный и любезный человѣкъ!
-- Безъ сомнѣнія, потеря его для васъ очень чувствительно, миссъ,-- говоритъ мистеръ Боккетъ примиряющимъ тономъ:-- я увѣренъ, что онъ самъ сознавалъ себѣ цѣну въ этомъ отношеніи.
Волюмнія даетъ понять мистеру Боккету изъ своего отвѣта, что ея чувствительная душа до того взволнована, что едва ли оправится до конца жизни, что нервы ея замерли совершенно, что она рѣшительно потеряла всякую надежду улыбнуться когда нибудь. Между тѣмъ она выводитъ еще треугольную шляпу для страшнаго престарѣлаго генерала въ Батѣ, шляпу, выражающую меланхолическое настроеніе духа.
-- Конечно, это поражаетъ, пугаетъ впечатлительную женщину,-- говоритъ мистеръ Боккетъ симпатичнымъ голосомъ:-- но потомъ это изгладится.
Волюмнія вообще желала бы знать, что дѣлается по этому дѣлу? Можно ли надѣяться на признаніе со стороны этого ужаснаго солдата, и какъ намѣрены поступить въ томъ или другомъ случаѣ? Есть ли у него сообщники или... какъ ихъ называютъ по закону? Волюмнія желаетъ знать еще нѣкоторыя другія столь же истинныя обстоятельства.
-- Изволите видѣть, миссъ,-- отвѣчаетъ мистеръ Боккетъ, заставляя свой палецъ производить убѣждающее вліяніе (онъ въ эту минуту былъ въ такомъ любезномъ и наивномъ настроеніи духа, что чуть не назвалъ ее милою миссъ Волюмніей):-- на эти вопросы не очень легко отвѣчать въ настоящую минуту. Въ настоящую минуту ничего не могу сказать. Я постоянно занимаюсь этимъ дѣломъ, сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ (мистеръ Боккетъ привлекаетъ его особу къ участію въ разговорѣ по праву его значительности) занимаюсь утромъ, въ полдень, ночью. Отъ рюмки или двухъ хересу, выпитыхъ мною, я не думаю, чтобы умъ мой лишился быстроты и силы соображенія. Я могъ бы отвѣчать вамъ на ваши вопросы, миссъ; но долгъ мой запрещаетъ мнѣ это сдѣлать. Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ, скоро узнаетъ все, что сдѣлано уже до сихъ поръ. И я надѣюсь, что онъ выслушаетъ меня (мистеръ Боккетъ опять принимаетъ важный видъ), выслушаетъ меня съ удовольствіемъ.
Дряхлый кузенъ надѣется, что дѣло не обойдется "безъ 'азни для п'мѣра". Онъ полагаетъ, что гораздо полезнѣе "п'вѣсить виновнаго теперь, неж'ли д'ржать его годъ въ т'рмѣ". Онъ не сомнѣвается, что гораздо лучше повѣсить "для п'мѣра, нежели и' вѣшать".
-- Вы знаете жизнь, вы понимаете, сэръ,-- говоритъ мистеръ Боккетъ съ одобрительнымъ морганіемъ глазъ и согнувъ свой палецъ крючкомъ:-- и вы можете подтвердить то, что я объяснялъ этой леди. Нечего говорить вамъ, что на основаніи свѣдѣній, собранныхъ мною, я немедленно приступилъ къ дѣлу. Вы угадываете и соображаете, все, чего, казалось, нельзя бы было ожидать отъ леди. Боже мой, особенно при вашемъ высокомъ положеніи въ обществѣ, миссъ,-- заключаетъ мистеръ Боккетъ, совершенно раскраснѣвшись отъ мысли, что онъ снова чуть не назвалъ ее милою.
-- Офицеръ, Волюмнія,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- совершенно вѣренъ, своей обязанности и вполнѣ правъ.
Мистеръ Боккетъ бормочетъ:
-- Очень радъ, что имѣю честь слышать отъ васъ одобрительный отзывъ, сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ.
-- Въ самомъ дѣлѣ, Волюмнія,-- продолжаетъ сэръ Лэйстеръ:-- не совсѣмъ-то прилично молодой леди задавать офицеру такіе вопросы, какіе вы вздумали ему дѣлать. Онъ лучше всякаго можетъ опредѣлить отвѣтственность, которая лежитъ на немъ; онъ дѣйствуетъ, зная напередъ эту отвѣтственность. И намъ, которые присутствуютъ при составленіи и изданіи законовъ, нейдетъ мѣшать или привязываться къ тому, кто приводитъ эти законы въ исполненіе, или...-- заключаетъ сэръ Лэйстеръ довольно строго, потому что Волюмнія хотѣла прервать его прежде, чѣмъ онъ достаточно скруглилъ свою фразу:-- или кто полагаетъ возмездіе за оскорбленное величіе законовъ.
Волюмнія смиренно объясняетъ, что у нея не было ни малѣйшаго любопытства въ этомъ случаѣ, не такъ какъ у большей части вѣтряныхъ особъ ея возраста и пола, но что она рѣшительно пропадаетъ отъ сожалѣнія и участія къ милому человѣку, котораго потерю они всѣ оплакиваютъ.
-- Очень хорошо, Волюмнія,-- отвѣчаетъ сэръ Лэйстеръ.-- Но все-таки и въ такомъ случаѣ не мѣшаетъ быть скромною.
Мистеръ Боккетъ пользуется наступившимъ молчаніемъ и продолжаетъ разсуждать.
-- Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ, я не встрѣчаю съ иней стороны препятствія, съ вашего позволенія и въ такомъ обществѣ, объяснить этой леди, что я смотрю на наше дѣло, какъ на получившее довольно удовлетворительную полноту. Это хорошенькое дѣльцо, славненькое дѣльцо, и все то, чѣмъ нужно еще дополнить его, я надѣюсь собрать въ продолженіе немногихъ часовъ.
-- Очень радъ слышать это,-- говоритъ сэръ Лэйстеръ.-- Вполнѣ полагаюсь на васъ.
-- Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ,-- отвѣчаетъ мистеръ Боккетъ очень серьезнымъ тономъ:-- я надѣюсь, что дѣло это въ одно и то же время поселитъ въ насъ довѣріе ко мнѣ и поведетъ къ общему удовлетворенію. Когда я называю его хорошенькимъ дѣльцемъ, изволите видѣть, миссъ,-- продолжаетъ мистеръ Боккетъ, смотря съ важностью на сэра Лэйстера:-- то я дѣлаю это съ моей точки зрѣнія. Разсматривая же этотъ предметъ съ другихъ сторонъ, всегда найдешь въ немъ болѣе или менѣе причинъ къ неудовольствію. Очень странныя вещи доходятъ иногда до нашего свѣдѣнія относительно семейной жизни, миссъ; если бы вамъ разсказать ихъ, вы не могли бы довольно надивиться!
Волюмнія, испустивъ слабый, невинный визгъ, соглашается съ этимъ мнѣніемъ.
-- Да, даже въ благо... благородныхъ фамиліяхъ, въ знатныхъ фамиліяхъ, въ извѣстныхъ фамиліяхъ,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, снова посмотрѣвъ съ важностью на сэра Лэйстера.-- Я имѣлъ честь хлопотать прежде по дѣламъ знатныхъ фамилій, и вы не можете себѣ представить... что я говорю?.. я увѣренъ, что даже вы не можете себѣ представить, сэръ (это относилось къ истертому кузену), какія штучки тамъ дѣлаются.
Кузенъ, который отъ скуки покрывалъ себѣ голову подушками съ дивана и вытягивался во всю длину своего дряхлаго тѣла, произноситъ: "м'быть", что значило на обыкновенномъ языкѣ: можетъ быть.
Сэръ Лэйстеръ, полагая, что наступило время отпустить офицера, произноситъ съ подобающимъ величіемъ: "очень хорошо!" и дѣлаетъ мановеніе рукою, выражающее не только конецъ заведеннаго разговора, но и ту мысль, что если знатныя фамиліи впадаютъ въ предосудительные поступки, то должны принимать на себя всѣ послѣдствія ихъ.
-- Вы, конечно, не забудете, офицеръ,-- присовокупляетъ онъ снисходительнымъ тономъ:-- что я въ вашемъ распоряженіи во всякое время.
Мистеръ Боккетъ все съ прежней важностью спрашиваетъ, можетъ ли онъ придти завтра утромъ, въ случаѣ, если онъ подвинется впередъ въ своихъ изысканіяхъ на столько, на сколько разсчитываетъ? Сэръ Лэйстеръ отвѣчаетъ: "мнѣ все равно, во всякое время". Мистеръ Боккетъ дѣлаетъ три поклона и выходитъ изъ комнаты, когда забытое имъ обстоятельство приходитъ ему въ голову.
-- Позвольте спросить, между прочимъ,-- говоритъ онъ тихимъ голосомъ, осторожно отходя назадъ:-- кто выставилъ на лѣстницѣ объявленіе о наградѣ.
-- Я приказалъ его тамъ повѣсить,-- отвѣчаетъ сэръ Лэйстеръ.
-- Вы не сочтете слишкомъ смѣлымъ поступкомъ съ моей стороны, сэръ Лэйстеръ, баронетъ, если я спрошу, для чего вы изволили это сдѣлать?
-- Нисколько. Я выбралъ лѣстницу, какъ самое видное мѣсто въ домѣ. Я полагаю, что не мѣшаетъ, чтобы это объявленіе бросалось всякому въ глаза. Я желаю, чтобы люди мои поняли всю громадность этого преступленія, всю рѣшимость, съ которою я намѣренъ наказать за него и всю невозможность избѣжать этого наказанія. Впрочемъ, если вы, офицеръ, при вашемъ познаніи общаго хода обстоятельствъ, видите какое либо неудобство...
Мистеръ Боккетъ не видитъ пока никакого неудобства; если уже объявленіе выставлено, то лучше не снимать его. Повторяя свои три поклона, онъ выходитъ; отъ затворяетъ дверь при слабомъ визгѣ Волюмніи -- при визгѣ, который предшествуетъ ея замѣчанію, что это плѣнительная ужасная личность напоминаетъ исторію о Синей Комнатѣ. По свойственной ему привычкѣ къ обществу и умѣнью прилаживаться къ людямъ всѣхъ сословій, мистеръ Боккетъ стоитъ теперь передъ каминомъ, свѣтлымъ и теплымъ, посмотри на свѣжую зимнюю ночь, стоитъ и восхищается Меркуріемъ.
-- А вѣдь, я думаю, въ васъ будетъ шесть футовъ и два дюйма?-- говоритъ мистеръ Боккетъ.
-- И три дюйма,-- отвѣчаетъ Меркурій.
-- Неужели столько? Да, но видите ли, вы широки въ мѣру, потому это не замѣтно. Вы не принадлежите къ числу длинноногихъ и жидконогихъ созданій, вовсе не принадлежите. Снимали съ васъ когда-нибудь слѣпки?
Мистеръ Боккетъ спрашиваетъ объ этомъ, сообщая артистическое выраженіе, своимъ глазамъ и головѣ.
Меркурій никогда не служилъ оригиналомъ для статуи.
-- Такъ вамъ надо непремѣнно попробовать,-- замѣчаетъ мистеръ Боккетъ.-- Одинъ изъ моихъ пріятелей, о которомъ вы со временемъ услышите какъ о скульпторѣ Королевской Академіи, сочтетъ особеннымъ удовольствіемъ передать ваши формы мрамору. Миледи нѣтъ дома, не такъ-ли?
-- Уѣхали кушать.
-- Выѣзжаютъ всякій день, не правда ли?
-- Да.
-- И неудивительно!-- говоритъ мистеръ Боккетъ.-- Такая прелестная женщина, какъ она, такая привлекательная, любящая и элегантная женщина по истинѣ служитъ украшеніемъ общества, въ которомъ появляется. А что, вашъ батюшка сдѣлалъ такую же карьеру какъ и вы?
Отвѣтъ оказывается отрицательнымъ.
-- Мой такъ послужилъ на своемъ вѣку,-- говоритъ мистеръ Боккетъ.-- Мой отецъ сначала былъ жокеемъ, потомъ лакеемъ, потомъ буфетчикомъ, тамъ дворецкимъ и наконецъ содержателемъ гостиницы. Онъ пользовался всеобщимъ уваженіемъ и умеръ оплакиваемый всѣми, кто зналь его. При послѣднемъ издыханіи онъ все-таки повторилъ, что считаетъ службу самою лучшею и благородною частію своей карьеры; и это совершенная правда. У меня есть братъ въ услуженіи, шуринъ также служить. А что, миледи добры нравомъ?
Меркурій отвѣчаетъ: такъ добры, какъ вы только можете, себѣ представить.
-- А,-- дополняетъ мистеръ Боккетъ:-- немножко безтолковы, немножко капризны? Да Боже мой! Можно ли сердиться на нихъ за это когда онѣ такъ хороши изъ себя? Да мы даже вдвое больше любимъ ихъ за это, не правда ли?
Меркурій, заложивъ руки въ карманы своихъ свѣтлыхъ, абрикосовыхъ панталонъ, симметрически протягиваетъ обутыя въ шолкъ ноги съ видомъ человѣка, сочувствующаго изящному, и не отрицаетъ сказаннаго. Раздается стукъ колесъ и сильный звонъ въ колокольчикъ подъѣзда.
-- Легки на поминѣ!-- говоритъ мистеръ Боккетъ.-- Вотъ и онѣ!
Двери настежь отворяются, и миледи проходитъ по передней. Будучи еще очень блѣдною, она одѣта по утреннему и носитъ на рукѣ два прекрасные браслета. Красота ли этихъ браслетовъ или красота рукъ имѣютъ особенную привлекательность для мистера Боккета, не берусь рѣшить. Онъ смотритъ на все это жаднымъ взоромъ и что-то шевыряетъ у себя въ карманѣ, можетъ быть, полупенсовую монету.
Замѣтивъ его издалека, миледи обращаетъ вопросительный взглядъ на другого Меркурія, который привезъ ее домой.
-- Мистеръ Боккетъ, миледи.
Мистеръ Боккетъ дѣлаетъ ножкой и подвигается впередъ, проводя пальцемъ поверхъ своего рта.
-- Вы вѣрно дожидаетесь сэра Лэйстера?
-- Нѣтъ, миледи; я уже видѣлся съ нимъ.
-- Нѣтъ ли у васъ чего-нибудь передать мнѣ?
-- Теперь ничего, миледи.
-- Не сдѣлали ли вы новыхъ открытій?
-- Очень немногія, миледи.
Все это говорится мимоходомъ. Миледи едва останавливается и потомъ поднимается на лѣстницу. Мистеръ Боккетъ, подойдя къ основанію лѣстницы, смотритъ, какъ миледи входитъ на ступени, по которымъ несчастный старикъ недавно низошелъ въ могилу, смотритъ какъ проходитъ она мимо статуй воинственнаго вида, которыхъ вооруженіе ложится длинными тѣнями на стѣнѣ, какъ проходитъ она мимо вывѣшеннаго печатнаго объявленія, на, которое она бросаетъ бѣглый взглядъ, и потомъ скрывается изъ виду.
-- Онѣ очень любезны, право,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, возвращаясь къ Меркурію.-- Однако не смотрятъ совершенно здоровыми.
Но словамъ Меркурія, миледи въ самомъ дѣлѣ несовсѣмъ здорова. Она часто страдаетъ головною болью.
-- Можетъ ли быть? Это очень жаль!
Мистеръ Бокжетъ совѣтовалъ бы противъ этого моціонъ, прогулку.
-- Да. но она и такъ прогуливается,-- замѣчаетъ Меркурій.-- Иногда гуляетъ часа два, если чувствуетъ себя худо. Выходитъ даже ночью...
-- Неужели вы въ самомъ дѣлѣ увѣрены, что въ васъ будетъ шесть футовъ три дюйма?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ, присовокупляя извиненіе, что онъ прервалъ своего собесѣдника.
Въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія.
-- Вы такъ хорошо сложены, что я съ трудомъ повѣрилъ бы этому. Вотъ, напримѣръ, гвардейскіе солдаты слывутъ молодцами, а что за уроды по сложенію!... Такъ ходитъ прогуливаться даже по ночамъ? Даже когда лунная ночь, все равно!
О, да. Даже когда лунная ночь! Безъ всякаго сомнѣнія. Да и что же тутъ страннаго! Пріятный разговоръ и желаніе согласиться съ обѣихъ сторонъ.
-- Я думаю, что вы, напримѣръ, такъ то имѣете привычки прогуливаться?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ.-- Я думаю нѣтъ лишняго времени на это?
Кромѣ сего, Меркурій еще и не любитъ вообще пѣшую прогулку. Онъ предпочитаетъ упражненіе въ ѣздѣ за каретою,
-- Безъ всякаго сомнѣнія,-- замѣчаетъ мистеръ Боккетъ.-- Какая же разница! Теперь, сколько я припоминаю,-- продолжаетъ мистеръ Боккетъ, нагрѣвая себѣ руки и съ умиленіемъ смотря на пламя камина:-- она выходила прогуливаться въ ту самую ночь, когда приключилось это дѣло.
-- Конечно, выходила! Я еще провелъ ее въ садовую калитку.
-- И потомъ вы оставили ее тамъ. Конечно, оставили. Я видѣлъ это собственными глазами.
-- Однако васъ я не видалъ, говоритъ Меркурій.
-- Я тогда очень торопился,-- отвѣчаетъ мистеръ Боккетъ:-- шелъ навѣстить свою тетку, которая живетъ въ Чельси; ей уже девяносто лѣтъ, бѣдняжкѣ, совершенно одинока -- и есть кое-какія деньжонки. Да, мнѣ привелось проходить мимо. Позвольте. Въ которомъ часу это могло быть? Это было не въ десять часовъ.
-- Въ половинѣ десятаго.
-- Именно, Такъ и есть. И если я не ошибаюсь, миледи была закутана въ широкій черный бурнусъ съ длинною бахромою.
-- Именно съ длинною бахромою и широкій бурнусъ.
Вопросъ этотъ рѣшенъ окончательно. Мистеръ Боккетъ долженъ удалиться за какимъ-то дѣльцемъ, которое ему необходимо обдѣлать; но онъ предварительно считаетъ долгомъ пожать руку Меркурію за пріятный разговоръ; онъ, безъ сомнѣнія, единственная просьба съ его стороны, постарается, если только у Меркурія есть свободные полчаса, доставить ему случай быть воспроизведеннымъ въ мраморной статуѣ рѣзцомъ королевскаго академическаго скульптора, къ несомнѣнной выгодѣ обѣихъ стороны.