LV. Побѣгъ.
Полицейскій агентъ Боккетъ не предпринималъ еще рѣшительныхъ мѣръ къ полному окончанію дѣла. Онъ подкрѣпляетъ себя сномъ для предстоящаго подвига и подкрѣпляетъ именно въ то время, когда во мракѣ ночи и на окованныя зимнимъ холодомъ дороги выѣзжаетъ коляска изъ Линкольншэйра по направленію въ Лондонъ.
Сѣть желѣзныхъ дорогъ скоро покроетъ всю эту страну; съ шумомъ, визгомъ и звяканьемъ паровозы и поѣзда будутъ летать, какъ метеоры, по широкому пространству сельскихъ ландшафтовъ и затмятъ собою всю поэтическую прелесть луны. Въ ту пору и въ тѣхъ мѣстахъ желѣзныхъ дорогъ еще не существовало, хотя существованіе ихъ ожидалось съ каждымъ днемъ. Приготовленія дѣлаются быстро; вездѣ производятся измѣренія, вся мѣстность покрыта множествомъ разныхъ геодезическихъ знаковъ. Во многихъ мѣстахъ положено начало мостамъ, недоконченные своды которыхъ уныло посматриваютъ другъ на друга черезъ дороги и ручьи, нетерпѣливо ожидая своего соединенія; въ нѣкоторыхъ мѣстахъ возведены частицы насыпи, и между ними въ глубокихъ оврагахъ снуютъ взадъ и впередъ грязныя телѣги и тачки; на вершинахъ горъ виднѣются треножники изъ высокихъ кольевъ, это тамъ, гдѣ, по слухамъ, будутъ проводиться тоннели. Вездѣ усматривается хаосъ, къ приведенію котораго въ порядокъ не предвидится конца. По окованнымъ зимнимъ холодомъ дорогамъ, и во мракѣ ночи, коляска совершаетъ свой путь, вовсе не помышляя о желѣзныхъ дорогахъ.
Въ этой коляскѣ находятся мистриссъ Ронсвелъ, давнишная домоправительница Чесни-Воулда; подлѣ нея сидитъ мистриссъ Бэгнетъ въ своемъ сѣренькомъ салопѣ и съ зонтикомъ. Старая бабенка скорѣе бы отдала преимущество мѣсту на передней скамейкѣ, какъ болѣе всего подверженному вліянію погоды и какъ доставляющему, сообразно съ ея привычками ко всякаго рода путешествіямъ, болѣе удобства., но мистриссъ Ронсвелъ слишкомъ много заботится о комфортѣ своей спутницы, чтобы дать ей воспользоваться такимъ пріятнымъ помѣщеніемъ. Старушка-домоправительница не можетъ вдоволь насмотрѣться на старую бабенку. Она сидитъ, сохраняя свою величавую позу, держитъ руку мистриссъ Бэгнетъ въ своей рукѣ и, не обращая вниманія на ея шероховатость, часто подноситъ ее къ своимъ губамъ.
-- Вы мать семейства, добрая душа моя,-- повторяетъ она безпрестанно:-- и вы отыскали мать моего бѣднаго Джорджа.
-- Вы не знаете, ма'амъ,-- отвѣчаетъ мистриссъ Бэгнегь:-- а вѣдь Джорджъ всегда былъ откровененъ со мной, и когда онъ сказалъ въ нашемъ домѣ моему Вуличу, что Вуличъ главнѣе всего долженъ заботиться о томъ, чтобъ не увеличивать своими поступками число морщинъ на лицѣ матери, не прибавлять сѣдины въ ея волосы, тогда я сразу догадалась, что вѣрно что-нибудь свѣженькое привело ему на намять его родную мать. Онъ часто говаривалъ мнѣ, хотя уже и давненько, что очень, очень дурно поступилъ съ ней.
-- О нѣтъ, душа моя!-- отвѣчаетъ мистриссъ Ронсведъ, заливаясь слезами.-- Господь съ нимъ! Онъ ничего не сдѣлалъ дурного. Джорджъ постоянно любилъ меня и былъ любимымъ моимъ сыномъ! Одно только нехорошо, что онъ былъ слишкомъ пылкой души, а черезъ это сдѣлался своенравнымъ и ушелъ въ солдаты. Я знаю, онъ вѣрно потому и не рѣшался писать къ намъ до тѣхъ поръ, пока не получитъ офицерскаго чина, а такъ какъ онъ не получилъ этого чина, то вѣрно считалъ себя ниже насъ и не хотѣлъ быть позоромъ для насъ. Я вамъ скажу, у моего Джорджа было львиное сердце съ самаго младенчества.
И старушка леди по старинной привычкѣ начинаетъ разводить руками, съ лихорадочнымъ трепетомъ припоминая, какимъ милымъ, какимъ прекраснымъ былъ этотъ юноша, какимъ смышленымъ и веселымъ былъ онъ мальчикомъ, какъ любили его въ Чесни-Воулдѣ всѣ до послѣдняго, какъ полюбилъ его сэръ Лэйстеръ, будучи молодымъ джентльменомъ, какъ привязаны были къ нему всѣ собаки, какъ тѣ, которые сердились на него, простили его и сожалѣли о немъ съ той минуты, какъ онъ пропалъ безъ вѣсти, бѣдняжка! И послѣ всего этого предстоитъ увидѣться съ нимъ, и гдѣ же еще? Въ тюрьмѣ! Широкій платокъ начинаетъ подниматься и опускаться на широкой груди, и прекрасная, статная, старомодная фигура склоняется подъ бременемъ материнской горести.
Мистриссъ Бэгнетъ, инстинктивно угадывая въ своей спутницѣ доброе и теплое сердце, предоставляетъ ей на нѣкоторое время предаваться своей скорби, хотя это снисхожденіе заставляетъ ее отереть рукой слезы съ своихъ собственныхъ глазъ; но потомъ она начинаетъ ее утѣшать своимъ бойкимъ веселымъ разговоромъ.
-- Вотъ, знаете, я вышла позвать Джорджа къ чаю (онъ былъ на дворикѣ подъ тѣмъ будто бы предлогомъ, что ему хочется покурить на чистомъ воздухѣ) и говорю ему:
"-- Ради Бога, Джорджъ, что съ тобой сегодня? Я вижу тебя не въ первый разъ, я видала тебя часто и въ духѣ, и не въ духѣ, и здѣсь, и за границей, но никогда не видывала тебя такимъ нечаяннымъ.
"-- Я потому и печаленъ сегодня,-- говоритъ Джорджъ:-- что кажусь вамъ печальнымъ.
"-- Что же ты сдѣлалъ такое, старина, о чемъ бы тебѣ слѣдовало печалиться?-- говорю я.
"-- Особеннаго ничего, мистриссъ Бэгнетъ,-- отвѣчаетъ Джорджъ, качая головой:-- что я сдѣлалъ и дѣлалъ въ теченіе столь многихъ лѣтъ, того ужъ теперь не передѣлаешь. Если мнѣ приведется быть въ раю, такъ вѣрно не за то, что я былъ добрымъ сыномъ къ вдовой матери; больше я ничего не скажу".
-- Такъ вотъ извольте видѣть, ма'мъ, когда Джорджъ сказалъ мнѣ, что лучше ужъ не передѣлывать того, что сдѣлано, я себѣ и подумала, какъ это дѣлывала я и прежде, что тутъ что-нибудь не такъ, да и давай выпытывать отъ Джорджа, почему къ нему пришли на мысль подобныя вещи. Тутъ-то Джорджъ и сказалъ мнѣ, что случайно, въ конторѣ адвоката, онъ увидѣлъ прекрасную пожилую леди, которая такъ живо напомнила ему о его матери, и потомъ столько наговорилъ мнѣ о той прекрасной пожилой леди, что совсѣмъ забылся, и вдобавокъ описалъ мнѣ портретъ ея, какой она была много и много лѣтъ тому назадъ. Я, знаете, и спрашиваю Джорджа, когда онъ кончилъ: "Кто же эта пожилая леди, которую онъ видѣлъ?" Джорджъ и говоритъ мнѣ, что "это мистриссъ Ронсвелъ, домоправительница больше чѣмъ полстолѣтія въ помѣстьѣ Дэдлоковъ, въ Чесни-Воулдѣ, въ Линкольншэйрѣ". Джорджъ частенько и прежде говаривалъ мнѣ, что онъ самъ изъ Линкольншэйра; такъ я въ тотъ же вечеръ и говорю моему старому Бакауту: "Послушай, Бакаутъ, а вѣдь это его мать, я готова пари держатъ на сорокъ пять фунтовъ!"
Все это мистриссъ Бэгнетъ повторяетъ въ двадцатый разъ въ теченіе послѣднихъ четырехъ часовъ. Она трещитъ, какъ особенной породы птица; голосъ ея достигаетъ весьма высокой ноты для того, чтобы мистриссъ Ронсвелъ могла слышать ее даже и подъ шумъ и трескотню колесъ.
-- Благословляю и благодарю васъ,-- говоритъ мистриссъ Ронсвелъ.-- Благословляю и благодарю васъ, моя добрая душа!
-- Благороднѣйшее сердце!-- восклицаетъ мистриссъ Бэгнетъ самымь натуральнымъ образомъ.-- Меня не за что благодарить, право не за что. Благодарю васъ, ма'мъ, самихъ за то, что вы такъ охотно выражаете свою благодарность! Не забудьте же, ма'мъ, что какъ только вы узнаете, что Джорджъ вашъ родной сынъ, такъ первымъ дѣломъ постарайтесь, ради самихъ себя, доставить ему всевозможныя средства оправдаться и очистить себя отъ обвиненія, въ которомъ онъ такъ же невиненъ, какъ вы или я. Мало того, что истина и справедливость на его сторонѣ, ему нуженъ законъ и адвокаты!-- восклицаетъ старая бабенка, повидимому, убѣжденная, что законъ и адвокаты составляютъ совершенно отдѣльное учрежденіе и что они навсегда разъединились въ товариществѣ съ истиной и правосудіемъ.
-- Онъ будетъ имѣть,-- говоритъ мистриссъ Ронсвелъ:-- всѣ средства, какія только можно достать въ этомъ мірѣ. Я истрачу все, что имѣю, и истрачу съ радостью, лишь бы только достать эти средства. Сэръ Лэйстеръ съ своей стороны сдѣлаетъ все лучшее, вся фамилія поможетъ ему. Я... я знаю, какъ распорядиться, моя милая; я разскажу имъ, какъ его мать не слышала о сынѣ своемъ въ теченіе всѣхъ этихъ лѣтъ и, наконецъ, нашла его въ тюрьмѣ.
Чрезвычайное безпокойство старой домоправительницы, когда говоритъ она, ея прерывистыя слова и судорожное движеніе рукъ производятъ на мистриссъ Бэгнетъ сильное впечатлѣніе и, вѣроятно, крайне удивили бы ее, еслибъ она не приписывала ихъ собственно печали матери, сокрушающейся о положеніи сына. Но все же мистриссъ Бэгнетъ удивляется, почему мистриссъ Ронсвелъ произноситъ вполголоса и разсѣянно: "Миледи, миледи, миледи!" и повторяетъ это слово безпрестанно.
Морозная ночь проходитъ, начинается разсвѣтъ, и почтовая коляска мчится въ утреннемъ туманѣ какъ призракъ коляски, отшедшей изъ этого міра. Она мчится, окруженная призраками деревьевъ и живыхъ изгородей, медленно исчезающихъ и уступающихъ мѣсто дѣйствительностямъ дня. Но вотъ коляска въ Лондонѣ, путешественницы выходятъ изъ нея -- старая домоправительница печальная и смущенная, мистриссъ Бэгнетъ совершенно свѣжая и спокойная, какой она была бы, еслибъ слѣдующій пунктъ ея поѣздки, безъ всякихъ перемѣнъ и остановокъ, былъ мысъ Доброй Надежды, островъ Вознесенія, Гонгъ-Конгъ, или всякая другая военная станція.
Но когда онѣ отправились въ тюрьму, гдѣ заключенъ кавалеристъ, старушка-леди, поправляя свое сиреневое платье, принимаетъ на себя невозмутимое спокойствіе, что составляетъ между прочимъ необходимую принадлежность того платья. Она кажется въ эту минуту удивительно серьезной, аккуратной и прекрасной статуей изъ китайскаго фарфора, несмотря, что сердце ея сильно бьется и ея платокъ приходитъ въ болѣе сильное движеніе, чѣмъ случалось ему приходить въ теченіе многихъ лѣтъ при воспоминаніи матери о ея своенравномъ сынѣ.
Приближаясь къ комнатѣ Джорджа, онѣ видятъ, что дверь въ нее отворена и изъ нея выходитъ тюремщикъ. Мистриссъ Бэгнетъ проворно дѣлаетъ знакъ, упрашивая его не говорить ни слова. Кивнувъ головой въ знакъ согласія, онъ пропускаетъ ихъ и запираетъ дверь.
Такимъ образомъ Джорджъ, писавши что-то за столомъ, воображаетъ, что сидитъ одинъ одинешенекъ и, углубясь въ размышленія, не отрываетъ глазъ отъ письма. Старая домоправительница смотритъ на него, и усиленное движеніе рукъ ея подтверждаетъ всѣ догадки мистриссъ Бэгнетъ. Увидѣвъ мать и сына вмѣстѣ и имѣя о нихъ предварительныя свѣдѣнія, она нисколько теперь не сомнѣвается въ ихъ родственныхъ отношеніяхъ.
Ни шорохъ платья домоправительницы, ни ея жесты, ни слова не измѣняютъ ей. Она стоитъ и смотритъ на него, пишущаго и не сознающаго столь близкаго присутствія своей матери, и только движеніемъ рукъ выражаетъ свое душевное волненіе. Это движеніе весьма краснорѣчиво, весьма, весьма краснорѣчиво. Мистриссъ Бэгнетъ совершенно понимаетъ его. Оно говоритъ о благодарности, о радости, о печали, о надеждѣ, о неизмѣнной материнской любви, лелѣемой безъ всякой взаимности съ тѣхъ поръ, какъ этотъ вполнѣ возмужалый человѣкъ былъ еще отрокомъ; оно говоритъ о лучшемъ сынѣ, но менѣе любимомъ, и объ этомъ сынѣ, любимомъ нѣжно и съ гордостью; оно говоритъ такъ трогательно, что глаза мистриссъ Бэгнетъ наполняются слезами, и чистыя, и блестящія онѣ катятся по ея загорѣлому лицу.
-- Джорджъ Ронсвелъ! О, мой милый сынъ, взгляни на меня!
Испуганный кавалеристъ вскакиваетъ съ мѣста, обнимаеть мать и падаетъ передъ ней на колѣни. Подъ вліяніемъ ли поздняго раскаянія, или подъ вліяніемъ воспоминанія о раннихъ годахъ своей жизни, проведенныхъ подъ кровомъ матери, которая такъ неожиданно явилась передъ нимъ, онъ складываетъ свои руки, какъ складываетъ ихъ дитя, читая молитвы, и, поднявъ ихъ къ груди матери, склоняетъ голову и плачетъ.
-- Мой Джорджъ, мой неоцѣненный сынъ! Всегдашній мой любимый сынъ, любимый сынъ и теперь, гдѣ ты былъ въ теченіе этихъ долгихъ и тяжкихъ лѣтъ? Сдѣлался такимъ мужчиной, сдѣлался такимъ прекраснымъ, сильнымъ человѣкомъ! Сдѣлался совершенно такимъ человѣкомъ, какимъ бы долженъ быть онъ, еслибъ Богу угодно было продлить его вѣкъ!
Вопросы съ одной стороны и отвѣты съ другой -- какъ-то не вяжутся. Во все это время старая бабенка, отойдя въ сторону, облокачивается одной рукой на выбѣленную стѣну, кладетъ на нее свое честное лицо, утираетъ глаза своимъ заслуженнымъ сѣренькимь салопомъ и находится въ полномъ удовольствіи, какъ самая добрая душа.
-- Матушка,-- говоритъ кавалеристъ, когда оба они успокоились:-- прежде всего простите меня! О, какъ я нуждаюсь въ вашемъ прощеніи.
Простить его! Она прощаетъ его отъ всего сердца и отъ всей души. Она всегда прощала его. Она говоритъ ему, что въ своемъ духовномъ завѣщаніи, написанномъ уже много лѣтъ тому назадъ, она называла его своимъ любимымъ сыномъ Джорджемъ. Она никогда и ничего не думала о немъ дурного -- никогда! Еслибъ она умерла безъ этого счастія -- безъ счастія увидѣться съ нимъ, о, она теперь ужъ женщина старая и, слѣдовательно, нельзя разсчитывать на долголѣтіе... она, еслибъ была въ памяти, благословила бы его съ послѣднимъ вздохомъ, благословила бы какъ своего возлюбленнаго сына Джорджа.
-- Матушка, я былъ непочтителенъ къ вамъ, я причинилъ вамъ столько горестей, и за это я получилъ мою награду. Впрочемъ, въ послѣдніе годы я имѣлъ какую-то неопредѣленную цѣль. Когда я оставилъ домъ, такъ я не заботился... мнѣ казалось, я не слишкомъ заботился о томь, что оставляю его; я ушелъ отъ васъ и, очертя голову, записался въ солдаты, стараясь убѣдить себя, что рѣшительно ни о комъ не забочусь, рѣшительно ни о комъ, и что никто не заботился и обо мнѣ.
Кавалеристъ отеръ себѣ глаза и положилъ въ сторону платокъ; но въ его обыкновенной манерѣ выражаться и держать себя, въ его смягченномъ тонѣ голоса, прерываемомъ отъ времени до времени полу подавленнымъ вздохомъ, замѣтна необыкновенная перемѣна.
-- Вотъ я и написалъ домой строчку, какъ вамъ это извѣстно; написалъ съ тѣмъ, чтобы сказать, что я поступилъ въ солдаты подъ другимъ именемъ и что ушелъ съ полкомъ за границу. За границей я хотѣлъ было написать еще годъ спустя, когда хорошенько поодумаюсь. Прошелъ годъ, и я отложилъ до другого; прошелъ другой, и я отложилъ еще на годъ; да, кажется, и пересталъ, наконецъ, много думать объ этомъ. Такимъ образомъ, откладывая съ году на годъ, въ теченіе десятилѣтней службы, я началъ старѣть и спрашивать себя: да зачѣмъ же я стану писать?
-- Я ни въ чемъ не виню тебя, мой сынъ; но не облегчить мою душу, Джорджъ, не написать словечка твоей любящей матери, которая тоже старѣла съ каждымъ днемъ!..
Эти слова снова разстраиваютъ кавалериста; но онъ подкрѣпляетъ себя, сильно и звучно откашливаясь.
-- Да проститъ мнѣ небо, если я думалъ, что, написавъ о себѣ, я доставлю вамъ хотя маленькое утѣшеніе. Вы были такъ уважаемы всѣми. Мой братъ, какъ мнѣ случалось отъ времени до времени видѣть изъ газетъ, успѣвалъ въ жизни и становился извѣстнымъ. Наконецъ, я драгунъ, бездомный, неосновательный, не устроившій себя, какъ брата, но разстроившій, пренебрегшій всѣми ожидавшими меня выгодами, забывшій всѣ пріобрѣтенныя познанія, ничего не собиравшій, ничего кромѣ того только, что дѣлало меня совершенно никуда и ни на что негоднымъ. Стоило ли послѣ этого извѣщать о себѣ? Пропустивъ столько времени, что вышло бы хорошаго изъ этого? Худшее для васъ миновало, матушка. Я узналъ тогда (будучи уже мужчиной), какъ вы оплакивали меня, сокрушались о мнѣ, молились о мнѣ; скорбь ваша прошла, или по крайней мѣрѣ она утихла, и я остался въ вашихъ воспоминаніяхъ въ лучшемъ видѣ, чѣмъ я былъ.
Старушка печально качаетъ головой и, взявъ одну его могучую руку, нѣжно кладетъ ее къ себѣ на плечо.
-- Я не говорю, что это было дѣйствительно такъ; но я старался убѣдить себя, что это такъ. Я сію минуту сказалъ, что бы могло выйти хорошаго изъ этого? Правда, могло бы выйти и хорошее, но только для меня -- вотъ это-то меня и удерживало. Вы бы отыскали меня; вы бы выхлопотали мнѣ отставку; взяли бы меня въ Чесни-Воулдъ, свели бы меня съ моимъ братомъ и со всѣмъ семействомъ брата; вы бы старались дѣлать для меня все лучшее, сдѣлать изъ меня почтеннаго гражданина. Но какими бы глазами стали смотрѣть на меня вы и всѣ родные, когда я самъ на себя смотрѣлъ съ пренебреженіемъ? Какимъ бы образомъ стали вы обращать вниманіе на празднаго драгуна, который былъ для васъ бременемъ и позоромъ, который былъ въ тягость самому себѣ, былъ позоромъ въ своихъ собственныхъ глазахъ, кромѣ только тѣхъ случаевъ, когда онъ находился въ рукахъ дисциплины? Какимъ бы образомъ я сталъ смотрѣть въ лицо дѣтей моего брата и имѣть притязаніе на право служить имъ примѣромъ -- я, бродяга, который мальчишкой убѣжалъ изъ-подъ родительскаго крова и отравилъ жизнь своей матери скорбью и несчастіемъ? "Нѣтъ, Джорджъ!" Вотъ мои слова, матушка, когда я представлялъ себѣ все это: "Ты самъ постлалъ себѣ постель, такъ самъ и спи на ней".
Мистриссъ Ронсвелъ выпрямляетъ свой величавый станъ и, преодолѣваемая чувствомъ материнской гордости, киваетъ головой старой бабенкѣ, какъ будто говоря ей: "Я вѣдь говорила вамъ!" Старая бабенка облегчаетъ свои чувства и доказываетъ свое участіе въ разговорѣ, сдѣлавъ своимъ зонтикомъ довольно сильный толчокъ въ плечо кавалериста; она повторяетъ это отъ времени до времени въ видѣ нѣжнаго напоминанія и, послѣ каждаго изъ убѣдительныхъ толчковъ, прибѣгаетъ къ выбѣленной стѣнѣ и сѣренькому салопу.
-- Вотъ такимъ-то образомъ я и пришелъ къ заключенію, что лучшее возмездіе для меня состояло въ томъ, чтобъ спать на той постели и умереть на ней. Разумѣется, я бы это и сдѣлалъ (хотя я не разъ пріѣзжалъ въ Чесни-Воулдъ посмотрѣть на васъ, когда вы мало думали о мнѣ), я бы непремѣнно это сдѣлалъ, еслибъ не жена моего стараго сослуживца, которая, какъ я вижу, сдѣлала для меня слишкомъ много. Но я благодарю ее за это. Я благодарю васъ, мистриссъ Бэгнетъ, отъ всего сердца.
На это мистриссъ Бэгнетъ отвѣчаетъ двумя толчками. Послѣ того старушка-леди убѣждаетъ своего сына Джорджа, своего ненагляднаго, найденнаго сына, свою радость и счастіе, свѣтъ очей своихъ, счастливый закатъ своей жизни, убѣждаетъ его въ томъ, что онъ долженъ руководствоваться лучшими совѣтами, какіе только можно пріобрѣсть за деньги и вліяніе, что онъ долженъ поручить свое дѣло извѣстнѣйшимъ адвокатамъ, какихъ только можно достать, что онъ долженъ дѣйствовать въ этомъ серьезномъ обвиненіи такъ, какъ будутъ совѣтовать, не долженъ, при всей своей правотѣ, быть самонадѣяннымъ, долженъ дать обѣщаніе, что будетъ думать о безпокойствѣ и страданіяхъ своей бѣдной старухи-матери, пока не оправдается; въ противномъ случаѣ, онъ сокрушитъ ея сердце.
-- Матушка, вы имѣете на это полное мое согласіе,-- отвѣчаетъ кавалеристъ, останавливая дальнѣйшія слова ея поцѣлуемъ:-- только скажите мнѣ, что я долженъ дѣлать, и я приступлю къ позднему началу, и сдѣлаю все для васъ. Мистриссъ Бэгнетъ, я знаю, вы побережете мою мать!
Старая бабенка отвѣчаетъ самымъ сильнымъ толчкомъ.
-- Если вы познакомите ее съ мистеромъ Джорндисомъ и съ миссъ Соммерсонъ, она узнаетъ, что они одинаковаго съ ней мнѣнія, и они подадутъ еи лучшій совѣтъ и помощь.
-- Да вотъ что, Джорджъ,-- сказала старушка-леди:-- намъ какъ можно скорѣе нужно послать за твоимъ братомъ. Говорятъ, онъ очень умный человѣкъ; живетъ онъ гдѣ-то далеко за Чесни-Воулдомъ, не знаю только, гдѣ именно. Онъ будетъ очень полезенъ для насъ.
-- Матушка,-- отвѣчаетъ кавалеристъ: -- не рано ли будетъ просить отъ васъ милости?
-- Конечно, нѣтъ, мой милый.
-- Такъ сдѣлайте мнѣ одну милость: не давайте знать моему брату.
-- О чемъ не давать ему знать, мой другъ?
-- Не давайте ему знать обо мнѣ. Въ самомъ дѣлѣ, матушка, для меня это будетъ тяжело; я не могу примириться съ мыслью объ этомъ. Онъ оказалъ себя совершенно другимъ человѣкомъ противъ меня и сдѣлалъ такъ много, чтобы возвысить себя, между тѣмъ какъ я во все это время проводилъ солдатскую жизнь, такъ что въ моемъ составѣ недостаетъ достаточнаго количества мѣди, чтобы видѣть его въ этомъ мѣстѣ и при подобномъ обвиненіи. Возможно ли думать, что такое открытіе доставитъ ему удовольствіе? Разумѣется, невозможно. Нѣтъ; пожалуйста, храните отъ него мою тайну; окажите мнѣ милость больше, чѣмъ я заслуживаю, не открывайте моей тайны ни брату моему, никому въ мірѣ.
-- Но вѣдь это не навсегда, любезный Джорджъ?
-- Можетъ быть, не навсегда, хотя я и желалъ бы этого; но не открывайте ее въ настоящее время, я умоляю васъ. Ужъ пусть лучше я умру, чѣмъ онъ узнаетъ о возвращеніи своего брата-бродяги,-- говоритъ кавалеристъ, задумчиво кивая головой:-- и, пожалуйста, въ случаѣ наступленія или отступленія, руководствуйтесь тѣмь видомъ, который онъ приметъ на себя.
Такъ какъ очевидно было, что это обстоятельство производило на него весьма непріятное впечатлѣніе, и такъ какъ глубина его чувствъ отражалась даже на лицѣ мистриссъ Бэгнетъ, поэтому мать безусловно соглашается съ его просьбой, и онъ отъ искренняго сердца благодаритъ ее.
-- Во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, дорогая моя матушка, я буду такъ сговорчивъ, какъ только вы можете пожелать; въ одномъ только этомъ я не соглашаюсь съ вами. Итакъ, теперь я готовъ даже имѣть дѣло съ адвокатами. Я написалъ (и при этомъ онъ взглянулъ на свое писаніе на столѣ) все, что зналъ о покойномъ, и какимъ образомъ меня впутали въ это несчастное дѣло. Сюда внесено все, ясно и вѣрно, какъ въ счетную книгу; ни слова не пропущено для пополненія и поясненія фактовъ. Я намѣренъ былъ прочитать это съ начала до конца, лишь бы только предложили мнѣ сказать что-нибудь въ свою защиту. Я еще надѣюсь, что мнѣ это будетъ позволено; впрочемъ, я уже не имѣю своей воли въ этомъ дѣлѣ, и что бы ни было сказано или сдѣлано, я даю обѣщаніе не имѣть ее.
Когда дѣла приведены были въ такое удовлетворительное положеніе, и когда времени прошло уже значительное количество, мистриссъ Бэгнетъ предлагаетъ удалиться. Старушка-леди снова и снова обнимаетъ своего сына, и кавалеристъ снова и снова прижимаетъ ее къ своей широкой груди.
-- Мистриссъ Бэгнетъ, куда же вы намѣрены свезти мою мать?
-- Я иду теперь, мой милый, въ столичный домъ, въ фамильный домъ Дэдлоковъ. У меня есть тамъ одно дѣло, о которомъ я должна переговорить немедленно,-- отвѣчаетъ мистриссъ Ронсвелъ.
-- Мистриссъ Бэгнетъ, вы доставите туда въ коляскѣ мою матушку? Разумѣется, доставите, я это знаю. И къ чему мнѣ было спрашивать объ этомъ!
И въ самомъ дѣлѣ къ чему, выразительно подтверждаетъ мистриссъ Бэгнетъ своимъ зонтикомъ.
-- Возьмите же ее, мой старинный другъ, и возьмите съ собой мою признательность. Поцѣлуйте Квебеку и Мальту, свезите любовь моему крестнику, крѣпче пожмите за меня руку Бакауту; а вотъ это вамъ, и я бы желалъ, моя милая, чтобъ это было десять тысячъ фунтовъ золотомъ!
Сказавъ это, кавалеристъ прикладываетъ губы къ смуглому лбу старой бабенки, и вслѣдъ затѣмъ дверь въ его отдѣленіе запирается.
Никакія упрашиванья со стороны доброй старой домоправительницы не могутъ принудить мистриссъ Бэгнетъ не взять кареты, чтобы свезти ее домой. Легко и весело выскочивъ изъ кареты у дверей дома Дэдлока, старая бабенка проводитъ старую домоправительницу на лѣстницу, отъ чистаго сердца жметъ ей руку и пѣшкомъ отправляется домой. Прибывъ вскорѣ послѣ того въ сердце своего семейства она приступаетъ къ промыванію зелени, какъ будто ни въ чемъ не бывало.
Миледи въ той комнатѣ, гдѣ она держала послѣднее совѣщаніе съ убитымъ человѣкомъ, сидитъ тамъ, гдѣ она сидѣла въ ночь совершенія убійства, и смотритъ на то мѣсто, гдѣ онъ стоялъ у камина, изучая ее на досугѣ, какъ вдругъ въ двери раздается легкій стукъ. Кто тамъ? Мистриссъ Ронсвелъ. Что привело мистриссъ Ронсвелъ въ столицу такъ неожиданно?
-- Серьезное дѣло, миледи. Печальное дѣло. О, миледи, могу ли я просить у васъ нѣсколько минутъ вашего времени.
Какое еще новое происшествіе заставляетъ такъ трепетать эту спокойную женщину? Далеко счастливѣе своей миледи, такъ по крайней мѣрѣ думала о ней миледи, почему она такъ колеблется и смотритъ на нее съ такимъ страннымъ недовѣріемъ?
-- Въ чемъ же дѣло? Садитесь и успокойтесь.
-- О, миледи, миледи! Я отыскала моего сына, моего младшаго сына, который такъ давно записался въ солдаты... и онъ въ тюрьмѣ!
-- За долги?
-- О, нѣтъ, миледи: я заплатила бы всякій долгъ и заплатила бы съ радостью.
-- Такъ за что же онъ въ тюрьмѣ?
-- Его обвиняютъ въ убійствѣ, миледи, въ которомъ онъ такъ же невиненъ, какъ... какъ и я. Его обвиняютъ въ убійствѣ мистера Толкинхорна.
Что хочетъ сказать она этимъ взглядомъ и этимъ умоляющимъ жестомъ? Зачѣмъ она подходятъ такъ близко? Какое письмо она держитъ въ рукахъ?
-- Леди Дэдлокъ, милая леди, добрая леди, великодушная леди! У васъ есть сердце, чтобы понять меня, у васъ есть сердце простить меня. Я служила этой фамиліи, когда еще васъ не было на свѣтѣ. Я предана ей. Но ради Бога подумайте о моемъ несчастномъ сынѣ, такъ жестоко и несправедливо обвиняемомъ.
-- Но вѣдь не я обвиняю его.
-- Нѣтъ, миледи, нѣтъ. Но другіе обвиняютъ его, и онъ въ тюрьмѣ теперь, онъ въ опасности. О, леди Дэдлокъ, если вы можете сказать только слово, чтобы помочь ему и оправдать его, то, умоляю васъ, скажите!
Что за заблужденіе этой женщины? Какую власть имѣетъ она надъ человѣкомъ, за котораго проситъ эта женщина, власть освободить его отъ несправедливаго подозрѣнія, если только оно дѣйствительно несправедливо? Прекрасные глаза миледи устремлены на нее съ удивленіемъ, даже съ боязнью.
-- Миледи, я выѣхала вчера изъ Чесни-Воулда отыскать, въ старости, моего сына, и шаги на площадкѣ Замогильнаго Призрака такъ постоянны и такъ страшны, что въ теченіе всѣхь этихъ лѣтъ я ничего подобнаго не слышала. Ночь за ночью, съ наступленіемъ сумерекъ, звукъ этихъ шаговъ раздается въ нашихъ комнатахъ, и вчера вечеромъ онъ раздавался страшнѣе всего. И вчера, когда наступили сумерки, миледи, я получила это письмо.
-- Какое же это письмо?
-- Тс! тише!
Домоправительница оглядывается кругомъ и отвѣчаетъ шопотомъ, обличающимъ сильную боязнь:
-- Миледи, я никому ни слова не сказала объ этомъ письмѣ; я не вѣрю тому, что тутъ написано; я знаю, что это не можетъ быть правдой; я совершенно увѣрена, что эта неправда. Но мой сынъ въ опасности, и вы, вѣроятно, имѣете столько сердца, чтобъ пожалѣть его. Если вамъ извѣстно что-нибудь, о чемъ никто еще не знаетъ, если вы имѣете какія-нибудь подозрѣнія, если вы имѣете путь къ открытію преступленія и причину хранить это въ тайнѣ, о, миледи, миледи, подумайте обо мнѣ, преодолѣйте эту причину и откройте тайну! Я полагаю, что вамъ не. трудно сдѣлать это. Я знаю, вы не жестокая леди: но вы живете и поступаете по своему, не сообразуясь съ условіями свѣта; вы не сближаетесь съ своими друзьями, и всякъ, кто восхищается вами... а восхищаются вами всѣ безъ изъятія, какъ прекрасной и элегантной леди... знаетъ, что вы держите себя далеко отъ нихъ, какъ отъ людей, которыхъ нельзя допускать къ себѣ близко. Миледи, можетъ быть, вы, управляемые благородной гордостью или гнѣвомъ, пренебрегаете, объявить то, что вамъ извѣстно. Если это правда, ради Бога, умоляю васъ, вспомните о вѣрной слугѣ, которой вся жизнь проведена была въ этой фамиліи, фамиліи, которую она искренно любитъ, смягчитесь и помогите моему сыну оправдаться! Миледи, добрая миледи! (старая домоправительница убѣждаетъ съ непритворнымъ чистосердечіемъ):-- я занимаю въ обществѣ такое низкое мѣсто, а вы отъ природы поставлены такъ высоко и такъ далеко отъ насъ, что, конечно, вы не можете понять, какъ я безпокоюсь за мое дѣтище; но я такъ безпокоюсь за него, что нарочно пріѣхала сюда и рѣшилась просить васъ и умолять: не презирайте насъ ничтожныхъ и, если можно, окажите намъ справедливость въ такое страшное время!
Леди Дэдлокъ, не сказавъ не слова, поднимаетъ ее и беретъ письмо изъ ея руки.
-- Могу ли я прочитать его?
-- Я нарочно затѣмъ пріѣхала, сюда, миледи; я полагала, что вы откроете путь къ оправданію моего сына.
-- Право не знаю, что могу я сдѣлать для него. Кажется, ничего такого не скрываю, что могло бы повредить вашему сыну. Я не думала обвинить его.
-- Миледи, быть можетъ, вы еще болѣе пожалѣете его, прочитавъ это письмо и принявъ въ соображеніе, что его невинно обвиняютъ.
Старая домоправительница оставляетъ ее съ письмомъ въ рукѣ. Въ самомъ дѣлѣ, она отъ природы не жестокая леди, и было время, когда видъ такой почтенной женщины, умоляющей ее съ такой сильной горячностью, пробудилъ бы въ ней величайшее состраданіе. Но такъ давно пріучившая себя подавлять всякіе порывы души своей, съ такимъ пренебреженіемъ смотрѣть на житейскія дѣйствительности, такъ долго сбиравшая свѣдѣнія для собственныхъ своихъ цѣлей, въ той губительной школѣ, которая заглушаетъ всѣ врожденныя чувства, которая подводить подъ одну форму и покрываетъ какимъ-то мертвеннымъ блескомъ хорошее и худое, чувствующее и не чувствующее, одушевленное и неодушевленное, она до сихъ поръ подавляла даже удивленіе.
Она вскрываетъ письмо. На листѣ чистой бумаги разложена печатное описаніе объ открытіи убитаго, въ то время, какъ онъ лежалъ на полу, прострѣленный въ сердце, и видъ этимъ подписано имя миледи съ прибавленіемъ слова "убійца".
Письмо выпадаетъ изъ ея руки. Долго ли бы пролежало оно на полу, ей неизвѣстно; но оно лежитъ на томъ мѣстѣ, куда упало, даже и въ то время, когда передъ ней стоить лакей и докладываетъ о молодомъ человѣкѣ, но имени Гуппи. Слова этого доклада, вѣроятно, повторены были нѣсколько разъ, потому что они звучатъ еще въ ея ушахъ прежде, чѣмъ она начинаетъ понимать ихъ значеніе.
-- Пусть онъ войдетъ!
Онъ входитъ. Держа письмо въ рукѣ, поднятое съ полу, она старается собрать свои мысли. Въ глазахъ мистера Гуппи она та же самая леди Дэдлокъ, сохраняющая то же самсе заученное, надменное, холодное положеніе.
-- Миледи, быть можеть, не угодно было извинить посѣщеніе человѣка, который показался непріятнымъ съ самаго перваго раза, но онъ не жалуется на это, потому что, обязанъ признаться, не было уважительной причины, по которой бы посѣщеніе его должно казаться пріятнымъ; но надѣюсь, что при настоящемъ случаѣ, упомянувъ побудительныя причины моего посѣщенія, въ не станете винить меня,-- говоритъ мистеръ Гуппи.
-- Говорите, я васъ слушаю.
-- Благодарю васъ, миледи. Во-первыхъ, я долженъ объяснить вамъ (мистеръ Гуппи садится на конецъ стула и кладетъ на коверъ шляпу у самыхъ ногъ), что миссъ Соммерсонъ, какъ я уже имѣлъ честь докладывать вамъ, въ одинъ періодь моей жизни, оставалась впечатлѣнною на моемъ сердцѣ, пока не изгладилась на немъ обстоятельствами, устранитъ которыя я не имѣлъ возможности,-- миссъ Соммерсонъ сообщила мнѣ послѣ того, какъ я имѣлъ удовольствіе въ послѣдній разъ видѣться съ вами, что она желала бы, чтобы касательно ея не предпринималось никакихъ мѣръ, въ дѣлахъ какого бы то ни было рода. Желанія миссъ Соммерсонъ были для меня закономъ (кромѣ тѣхъ, конечно, которыя имѣли нѣкоторую связь съ обстоятельствами, устранить которыя я не имѣлъ никакой возможности), вслѣдствіе этого я потерялъ всякую надежду имѣть отличную честь увидѣться съ вами, миледи, еще разъ.
-- А между тѣмъ онъ видится съ ней,-- утрюмо замѣчаетъ миледи.
-- Точно такъ,-- допускаетъ мистеръ Гуппи.-- Главная цѣль моя состоитъ въ томъ, миледи, что я долженъ сообщить вамъ, подъ строгой тайной, почему я очутился здѣсь.
-- Нельзя ли,-- говорить она.-- объясняться яснѣе и короче.
-- Нельзя ли и мнѣ въ свою очередь,-- отвѣчаетъ мистеръ Гуппи съ чувствомъ оскорбленнаго самолюбія:-- попросить васъ, миледи, обратить особенное вниманіе на то обстоятельство, что меня привели сюда не личныя мои дѣла. Мой приходъ сюда не имѣетъ никакой связи съ корыстолюбивыми видами. Еслибъ я не далъ обѣщаніи миссъ Соммерсонъ и еслибъ не считалъ священнымъ долгомъ исполнить это обѣщаніе, я не рѣшился бы еще разъ заслонить эти двери своей фигурой, я бы старался держаться отъ нихъ на благородную дистанцію.
Мистеръ Гуппи находитъ эту минуту удобнѣйшею, чтобы взъерошить себѣ волосы обѣими руками.
-- Вѣроятно, миледи, вы изволите припомнить, что въ бытность мою здѣсь въ послѣдній разъ, я совершенно неожиданно столкнулся съ человѣкомъ, весьма знаменитымъ въ нашей профессіи, и котораго потерю мы всѣ оплакиваемъ. Съ того времени этотъ человѣкъ всячески старался повредить мнѣ на томъ пути, который я называю тонкой практикой, и сдѣлалъ то, что на каждомъ поворотѣ и на каждомъ пунктѣ я видѣлъ себя въ такомь затруднительномъ положеніи, что невольнымъ образомъ и неумышленно могъ бы поступитъ въ своихъ дѣйствіяхъ противъ желаній миссъ Соммерсонъ. Самохвальство не можетъ служить хорошей рекомендаціей; но во всякомъ случаѣ я могу сказать за себя, что въ отношеніи своего дѣла я еще не какой-нибудь простофиля.
Леди Дэдлокъ смотритъ на него сурово и вопросительно. Мистеръ Гуппи немедленно отводитъ взоры свои отъ ея лица и смотритъ въ сторону.
-- Въ самомъ дѣлѣ, до такой степени было трудно,-- продолжаетъ онъ:-- составить идею о томъ, въ какихъ отношеніяхъ этотъ человѣкъ съ другими людьми, что до самой потери его, которую мы всѣ оплакиваемъ, у меня умъ заходилъ за разумъ -- выраженіе, которые вы, миледи, обращающаяся въ высшихъ кругахъ общества, будете такъ добры и сочтете его равносильнымъ выраженію: не зналъ, что подумать. Смолъ тоже -- имя, которымъ я ссылаюсь на другого человѣка, моего пріятеля, котораго вы, миледи, не изволите знать -- вдѣлался такимъ скрытнымъ, такимъ двуличнымъ, что иной разъ не легко было добиться отъ него какого-нибудь толку. Какъ бы то ни было, то употребляя въ дѣла свои слабыя способности, то пользуясь помощью моего искреняго друга по имени мистера Тони Викля (который имѣетъ всѣ пріемы высшей аристократіи, и въ его комнатѣ постоянно виситъ вашъ портретъ, миледи), я имѣлъ теперь основательныя причины рѣшиться придти сюда и посовѣтовать вамъ, миледи, быть осторожной. Во-первыхъ, миледи, позвольте спросить васъ, не имѣли ли вы сегодня утромъ совершенно незнакомыхъ и странныхъ посѣтителей? Я не говорю фешенебельныхъ посѣтителей, но такихъ напримѣръ, какъ бывшая служанка миссъ Барбари, или какъ одна особа, лишившаяся употребленія ногъ, которую несли то лѣстницѣ точь-въ-точь какъ носятъ по улицамъ чучелу Гай-Фокса?
-- Нѣтъ!
-- Такъ позвольте увѣрить васъ, миледи, что такіе посѣтители были здѣсь и были приняты. Я самъ видѣлъ, какъ они выходили въ двери вашего дома, ждалъ на углу сквера, когда они выйдутъ, и послѣ того нарочно потерялъ полчаса времени на обходъ, чтобъ только не встрѣтиться съ ними.
-- Какое же мнѣ, или какое же вамъ дѣло до этого? Я не понимаю васъ. Что вы этимъ хотите сказать?
-- Миледи, я только предостерегаю васъ, совѣтую вамъ быть насторожѣ. Можетъ статься, что мои совѣты и предостереженія совершенно напрасны. Чтожъ за бѣда? Въ этомъ случаѣ я только выполняю обѣщаніе, данное миссъ Соммерсонъ. Я сильно подозрѣвалъ (изъ того, въ чемъ проговорился Смолъ, и изъ того, что мы успѣли выпытать отъ нею), что письма, которыя мнѣ слѣдовало доставить вамъ, миледи, не уничтожены, какъ и полагалъ, что если изъ нихъ можно было что-нибудь извлечь и разгласить, такъ то уже извлечено и разглашено и, наконецъ, что посѣтители, о которыхъ я упомянулъ, были здѣсь сегодня поутру собственно за тѣмъ, чтобъ получить денежки, и навѣрное они получили ихъ или получатъ.
Мистеръ Гуппи беретъ шляпу съ полу и встаетъ.
-- Миледи, вамъ лучше извѣстно, есть ли что-нибудь серьезное въ моихъ словахъ или нѣтъ. Есть ли или нѣтъ, но во всякомъ случаѣ я поступилъ сообразно съ желаніемъ миссъ Соммерсонъ, именно не вмѣшиваться ни во что и совсѣмъ оставить то, что я началъ дѣлать; а этого для меня достаточно. Если окажется, что я совершенно по пустому предостерегаю васъ, надѣюсь, вы постараетесь перенести мое высокомѣріе, а я постараюсь перенести ваше порицаніе. Теперь позвольте мнѣ, миледи, засвидѣтельствовать вамъ мое почтеніе и при этомъ случаѣ выразить, что за повтореніе моихъ визитовъ вы можете не опасаться.
Она едва-едва принимаетъ взглядомъ эти прощальныя слова; но спустя немного послѣ его ухода она звонитъ въ колокольчикъ.
-- Гдѣ сэръ Лэйстеръ?
Меркурій докладываетъ, что въ настоящую минуту онъ заперся въ библіотекѣ одинъ.
-- Были ли у него поутру какіе-нибудь посѣтители?
Много, по разнымъ дѣламъ.
И Меркурій начинаетъ описывать ихъ и въ числѣ прочихъ упоминаетъ о посѣтителяхъ мистера Гуппи. Довольно; онъ можетъ идти.
Прекрасно! Топерь все кончено, все обнаружено. Ея имя на устахъ безчисленнаго множества людей, ея мужъ уже знаетъ свое оскорбленіе, ея позоръ будетъ извѣстенъ всему городу; быть можетъ онъ уже распространяется въ ту минуту, какъ она думаетъ о немъ и въ добавокъ къ громовому удару, такъ давно предвидѣнному ею, такъ неожиданному для ея мужа, невидимый обвинитель называетъ ее убійцей своего врага.
Дѣйствительно, онъ былъ ея врагомъ, и она часто, часто желала его смерти. Дѣйствительно онъ врагъ ея, даже и въ его могилѣ. Это страшное обвиненіе взводится на нее, какъ новая пытка отъ его безжизненной руки. И представляя себѣ, какъ она тайкомъ подходила въ роковую ночь къ его дверямъ, какъ стянуть объяснять ея отказъ отъ дому своей любимой дѣвочкѣ -- отказъ такъ не задолго передъ этимъ событіемъ, какъ будто она отказала ей собственно для того, чтобы избѣжать присмотра; представляя себѣ это, она дрожитъ, какъ будто руки палача уже наложены на ея шею.
Она падаетъ на полъ, ея волосы распущены въ безпорядкѣ, ея лицо прячется въ подушкахъ съ кушетки. Она встаетъ, безумно бросается изъ стороны въ сторону, снова бросается на полъ, мечется и стонетъ. Ужасъ, который испытываетъ она, невыносимъ. Еслибъ она дѣйствительно была убійцей, то и тогда едва ли бы ощущеніе этого ужаса было сильнѣе.
Его смерть была ни что иное, какъ разбитый ключъ въ мрачномъ сводѣ, въ сводѣ, который начинаетъ рушиться на тысячи частей, а изъ нихъ каждая въ свою очередь разрушалась и ломалась на мельчайшія части!
Такимъ образомъ, ужасное убѣжденіе мало по малу развивается и преодолѣваетъ ее, убѣжденіе, что отъ этого преслѣдователя живого или мертваго, непреклоннаго и неумолимаго въ его могилѣ, кромѣ смерти ничто ее не избавитъ. Съ этимъ убѣждніемъ она убѣгаетъ. Позоръ, ужасъ, угрызеніе совѣсти и бѣдствіе ложатся на нее всею своею тяжестью, и даже сила ея самонадѣянности оторвана и унесена, какъ отрывается древесный листъ и уносится по прихоти сильнаго вѣтра.
Она на скорую руку набрасываетъ на бумагу слѣдующія строки къ мужу, запечатываетъ ихъ и оставляетъ на столѣ:
"Если меня станутъ искать и обвинять въ убійствѣ, то вѣрьте, что я совершенно невинна. Въ другомъ я не оправдываю себя: я виновна во всемъ, что вамъ уже извѣстно, или будетъ извѣстно. Въ ту роковую ночь онъ приготовилъ меня къ открытію вамъ моего преступленія. Послѣ того, какъ онъ оставилъ меня, я вышла изъ дому, подъ предлогомъ прогуляться въ саду, гдѣ я гуляла иногда, но въ самомъ дѣлѣ, затѣмъ, чтобъ идти за нимъ и въ послѣдній разъ просить его не оставлять меня въ томъ недоумѣніи, которымъ онъ мучилъ меня -- вы не знаете какъ долго -- но чтобы кончилъ все на другое же, утро.
"Я нашла его домъ мрачнымъ и безмолвнымъ. Я два раза позвонила у его дверей; но отвѣта не было, и я ушла домой.
"Мнѣ нечего оставлять за собою. Я не буду болѣе обременять васъ. Дай Богъ, чтобъ вы, въ справедливомъ своемъ гнѣвѣ, имѣли возможность забыть недостойную женщину, для которой вы расточали самую великодушную преданность, которая убѣгаетъ отъ васъ съ болѣе, глубокимъ стыдомъ противъ того стыда, съ какимъ она убѣгаетъ отъ самой себя, и которая пишетъ вамъ послѣднее -- прости!"
Она закрывается вуалью, быстро одѣвается, оставляетъ всѣ свои брилліанты и деньги, прислушивается, спускается съ лѣстницы въ ту минуту, когда въ пріемной нѣтъ ни души, открываетъ и затворяетъ за собою парадную дверь и убѣгаетъ.