ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.
МАТЬ и СЫНЪ.
ГЛАВА L.
"Моему сыну Даніелю Дерондѣ.
"Нашъ добрый другъ, сэръ Гюго Малинджеръ, вѣроятно, сообщилъ уже тебѣ, что я желаю тебя видѣть. Мое здоровье очень разстроено, и я хочу, не теряя времени, передать тебѣ то, что я долго скрывала въ своей душѣ. Будь непремѣнно въ Генуѣ въ отелѣ "Италія" къ 14 числу сего мѣсяца. Жди меня тамъ. Я точно не знаю, когда я буду въ состояніи пріѣхать изъ Спеціи. Это зависитъ отъ многихъ обстоятельствъ. Не уѣзжай, не повидавъ меня, княгиню Гольмъ-Эберштейнъ. Привези съ собою брилліантовый перстень, подаренный тебѣ сэромъ Гюго. Я желаю его видѣть.
"Твоя, неизвѣстная тебѣ, мать
"Леонора Гольмъ-Эберштейнъ".
Таково было содержаніе письма, переданнаго сэромъ Гюго Дерондѣ. Оно, по своимъ неопредѣленнымъ выраженіямъ, не давало молодому человѣку ни малѣйшаго ключа къ объясненію загадки его жизни; а сэръ Гюго упорно молчалъ, очевидно, давъ слово матери Даніеля не открывать ему роковой тайны. Деронда и самъ не могъ не подчиниться этому молчанію и разубѣдившись въ своей всегдашней увѣренности, что сэръ Гюго его отецъ, не хотѣлъ дѣлать болѣе никакихъ предположеній, а рѣшился мужественно встрѣтить свою судьбу, какова-бы она ни была.
Въ подобномъ настроеніи, онъ не желалъ кому-бы-то ни было сообщать о причинѣ своего отъѣзда: менѣе-же всего -- Мардохею, который, узнавъ, что Деронда ѣдетъ куда-то для того, чтобъ открыть тайну своего происхожденія, могъ-бы возъимѣть новую надежду, которая причинила-бы ему новыя волненія. Онъ объявилъ Мардохею, что уѣзжаетъ по дѣлу сэра Гюго, не зная самъ на сколько времени, но, вѣроятно, не на долго.
-- Я попрошу, чтобы ко мнѣ привели на это время маленькаго Якова,-- сказалъ Мардохей, надѣясь въ обществѣ этого мальчика хоть нѣсколько утѣшиться въ разлукѣ съ Дерондой.
-- Хорошо, я поѣду къ м-съ Коганъ и уговорю ее отпустить внука,-- сказала Мира.
-- Старуха бабушка вамъ ни въ чемъ не откажетъ,-- сказалъ Деронда и прибавилъ, съ улыбкой глядя на Мардохея;-- я очень радъ, что вы ошиблись. Вы думали, что старой м-съ Коганъ будетъ непріятно видѣть Миру.
-- Признаюсь, я недостаточно высоко цѣнилъ ея доброе сердце,-- отвѣтилъ Мардохей: оказывается, что она способна радоваться тому, что цвѣтетъ чужое растеніе, хотя ея собственное безъ времени завяло.
-- О! они всѣ очень добрые, славные люди! Мнѣ кажется, что мы всѣ другъ другу родные!-- воскликнула Мира, весело улыбаясь.
-- Что-бы вы чувствовали, еслибъ Эзра Коганъ оказался вашимъ братомъ?-- спросилъ Деронда, недовольный тѣмъ, что она такъ сочувственно отзывается о людяхъ, причинившихъ ему изъ-за нея столько безпокойствъ.
-- Онъ -- недурной человѣкъ,-- сказала Мира, съ удивленіемъ взглянувъ на Деронду:-- онъ, я думаю, не бросилъ-бы никого изъ своихъ близкихъ.
Но не успѣла она произнести этихъ словъ, какъ вдругъ покраснѣла и, бросивъ изъ подлобья взглядъ на Мардохея, отвернулась отъ него. Она думала теперь о своемъ отцѣ, который составлялъ предметъ многихъ грустныхъ разговоровъ ея съ братомъ. Мысль, что отецъ можетъ явиться къ нимъ во всякое время, пугала ее, и его страшный образъ мерещился ей повсюду.
Деронда понялъ ея невинный намекъ и послѣдовавшее затѣмъ смущеніе. И, какъ было ему не понять чувствъ, совершенно сродныхъ съ его собственными теперешними чувствами! Судя по письму его матери, онъ могъ догадаться, что его встрѣча съ ней не будетъ очень утѣшительной.
Дѣйствительно, это письмо, фактически приблизившее его къ матери, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ-бы удалило ее изъ его сердца навсегда. Съ давнихъ поръ въ его мечтахъ мать являлась существомъ, не пользовавшимся должнымъ уваженіемъ и состраданіемъ, существомъ, жизнь котораго была недостаточно полна, за отсутствіемъ любви и попеченія о немъ. Но теперь это представленіе казалось ему столь-же несправедливымъ, какъ и предположеніе о томъ, что сэръ Гюго его отецъ. Онъ съ удивленіемъ сознавалъ, что, читая холодныя строки матери, онъ неожиданно сталъ чувствовать къ ней полное равнодушіе. Таинственная маска, съ неясной, неопредѣленной рѣчью, замѣнила мѣсто дорогого его сердцу существа, созданнаго его воображеніемъ и сосредоточившаго на себѣ его теплую, сыновнюю любовь. Отправляясь въ Геную, онъ больше думалъ о Мардохеѣ и Мирѣ, чѣмъ о матери, которую ему предстояло увидѣть первый разъ въ жизни.
-- Господь съ тобою, Данъ!-- сказалъ сэръ Гюго, прощаясь съ нимъ,-- какія-бы перемѣны не произошли въ твоей судьбѣ, я останусь всегда твоимъ самымъ старымъ и любящимъ другомъ. Я не могъ-бы тебя любить болѣе, если-бы ты былъ моимъ роднымъ сыномъ. Это, конечно, было-бы лучше, и мои владѣнія, унаслѣдовалъ-бы ты вмѣсто моего милаго племянника. При томъ-же, ты былъ-бы тогда обязанъ выступить на политическое поприще. Впрочемъ, надо покориться судьбѣ.,
Прибывъ въ указанный отель въ Генуѣ, Деронда узналъ, что княгиня Гольмъ-Эберштейнъ еще не пріѣхала. Черезъ два дня онъ получилъ второе письмо, въ которомъ она увѣдомляла его, что обстоятельства удерживаютъ ее отъ путешествія и просила терпѣливо подождать ее недѣльки двѣ, а, быть можетъ,-- и болѣе.
Такимъ образомъ, Деронда долженъ былъ оставаться не-опредѣленное время въ безпокойной неизвѣстности и отыскивать для себя въ этотъ промежутокъ времени такое занятіе, которое успокоило-бы его взволнованныя чувства. Хотя онъ и прежде бывалъ въ Генуѣ, но только проѣздомъ и поэтому находилъ теперь много интереснаго для изученія, какъ на улицахъ и набережныхъ, такъ и въ окрестностяхъ города. Но чаще всего онъ катался въ лодкѣ по морю, любуясь великолѣпнымъ видомъ на гавань и городскія зданія. Однако, на что онъ ни смотрѣлъ, о чемъ-бы онъ ни думалъ, не исключая и предстоявшаго свиданія съ матерью, всѣ его мысли вращались вокругъ Мардохея и Миры. Такъ, катаясь по громадной, живописной гавани, онъ думалъ о тѣхъ испанскихъ евреяхъ, которые, за нѣсколько столѣтій до насъ, во время бѣгства изъ Испаніи, остановились въ Генуѣ, и, сойдя на берегъ, распространили по всему городу чуму. Какъ-то невольно мечты о предполагаемыхъ, своихъ предкахъ соединялись въ его головѣ съ историческими фактами, которые получили въ его глазахъ новый, особенный интересъ, со времени его знакомства съ Мирой и, въ особенности, съ Мардохеемъ. Онъ прямо не желалъ, даже въ глубинѣ своего сердца, чтобы надежды Мардохея исполнились, но постоянно повторялъ себѣ, что не имѣетъ свободнаго выбора въ этомъ дѣлѣ; что желать одного исхода предпочтительно передъ, другимъ, было чѣмъ-то вродѣ отреченія заранѣе отъ своихъ родителей. Ему оставалось только признать совершившійся фактъ, тѣмъ болѣе, что, разочаровавшись въ своей увѣренности на счетъ родства съ сэромъ Гюго, онъ уже не могъ составить никакихъ опредѣленныхъ предположеній о томъ, кто были его родители.
Среди этой мучительной неизвѣстности, которой онъ старался противодѣйствовать настолько, насколько это возможно для человѣка въ положеніи полной апатіи, на него находило продолжительное безпокойство, которое онъ и не старался разсѣять, а скорѣе грустно обдумывалъ несчастье того, кому онъ не въ силахъ помочь: онъ думалъ о Гвендолинѣ. Въ сложномъ механизмѣ нашей внутренней природы существуетъ чувство, совершенно отличное отъ страстной любви (на которую однако способны не всѣ), и въ то-же время это не дружба и не преданность отъ восторженнаго уваженія или отъ состраданія. Ощущая подобное чувство къ женщинѣ, мы обыкновенно говоримъ: я любилъ-бы ее, если-бы... Это еслибы подразумѣваетъ ранѣе пробудившуюся привязанность къ другой или другое какое-нибудь обстоятельство, служащее плотиной противъ разлива страсти. Что касается Деронды, то это еслибъ относилось и къ тому и другому, но всеже Деронда постоянно сознавалъ, что его отношенія къ Гвендолинѣ носили опасный характеръ не только для нея, но и для него; именно онъ могъ бояться необдуманной, минутной вспышки и замѣны избраннаго сердцемъ вѣчнаго блаженства скоро преходящимъ капризомъ.
Такъ шли дни; въ воздухѣ Италіи чуялось, что война Австріи объявлена и что событія одно за другимъ быстро подвигаются къ Садовскому бою, измѣнившему судьбы всего міра. Между тѣмъ, жара въ Генуѣ къ полудню, становилась нестерпима, дороги покрывались густымъ слоемъ бѣлой пыли, олеандры въ садахъ принимали видъ уставшихъ кутилъ и только прохладный вечеръ вызывалъ на набережныя все населеніе, которое жило веселой, общественной жизнью лишь въ эти вечерніе часы до тѣхъ поръ, пока воцарялась ночная тишина, и среди окружающаго мрака загорались однѣ звѣзды на небѣ да маякъ на берегу. Деронда безсознательно слѣдилъ за этимъ правильнымъ круговоротомъ сутокъ, ожидая какого-нибудь событія. Неизвѣстность такъ томила его, что онъ отворачивался отъ всякаго занятія, даже отъ чтенія и смотрѣлъ на какую-бы-то ни было дѣятельность глазами узника, съ минуты на минуту ожидающаго освобожденія.
Много безсонныхъ ночей онъ провелъ сидя у окна, созерцая мертвую тишину, устремивъ свой взглядъ на слегка проницаемую тьму, угнетенный неизвѣстностью своего положенія, которому Мардохей придавалъ такое великое значеніе.
Наконецъ, однажды утромъ онъ услыхалъ странный стукъ въ дверь его номера. Въ комнату вошелъ ливрейный лакей и передалъ по-французски, что княгиня Гольмъ-Эберштейнъ пріѣхала, но будетъ отдыхать весь день, а вечеромъ въ семь часовъ ждетъ къ себѣ м-ра Деронду.