ГЛАВА LI.
Когда Деронда явился въ отель "Италія", онъ почувствовалъ себя снова юношей и сердце его тревожно билось при одной мысли о матери. Два лакея, сидѣвшіе въ передней большаго номера, занимаемаго княгиней, посмотрѣли на него подозрительно, удивляясь тому, что докторъ, съ которымъ желала посовѣтоваться ихъ госпожа, былъ такой изящный джентльменъ въ модномъ фракѣ. Но Деронда ничего не видалъ вокругъ себя, пока не вошелъ во вторую комнату, гдѣ посрединѣ неподвижно стояла женская фигура, очевидно дожидавшаяся его. Она была окутана съ головы до ногъ черными кружевами, ниспадавшими съ ея роскошныхъ, но сѣдѣющихъ уже волосъ. Руки, обнаженныя до локтей, были украшены богатыми браслетами, а гордая осанка еще поразительнѣе выставляла ея былую красоту. Но Дерондѣ не было времени разсматривать ее подробно; онъ схватилъ протянутую ему руку и поднесъ ее къ губамъ. Княгиня впилась въ него глазами; ея взглядъ и выраженіе лица такъ быстро мѣнялись, что каждую минуту она казалась новымъ существомъ. Деронда не смѣлъ сдѣлать ни малѣйшаго движенія: онъ не зналъ, какъ слѣдуетъ вести себя передъ ней; онъ чувствовалъ, что краснѣетъ, какъ молодая дѣвушка и, въ то-же время, удивлялся отсутствію въ себѣ искренней радости. Онъ пережилъ уже, много идеальныхъ встрѣчъ съ матерью, созданныхъ его воображеніемъ, и всѣ онѣ казались реальнѣе настоящей. Онъ даже не могъ себѣ представить на какомъ языкѣ она заговоритъ, но былъ увѣренъ, что не на англійскомъ. Неожиданно для него она положила обѣ свои руки на его плечи и на лицѣ ея выразилось неограниченное восхищеніе.
-- Какъ ты прекрасенъ!-- сказала она по-англійски, мелодичнымъ голосомъ, но съ иностраннымъ, хотя и пріятнымъ акцентомъ;-- я знала, что ты будешь красавцемъ!
Съ этими словами она поцѣловала его въ обѣ щеки; онъ отвѣтилъ на ея поцѣлуи,-- но эта ласка казалась не выраженіемъ материнской и сыновней любви, а политическимъ привѣтствіемъ двухъ царственныхъ особъ.
-- Я -- твоя мать,-- продолжала княгиня болѣе холоднымъ тономъ;-- но ты не можешь меня любить...
-- Я думалъ о васъ болѣе, чѣмъ о комъ-либо на свѣтѣ -- отвѣтилъ Деронда съ нервной дрожью въ голосѣ.
-- Ты меня воображалъ не такой?-- произнесла она, снимая руки съ его плечъ и скрещивая ихъ на груди. Она отступила шагъ назадъ и, не спуская съ него глазъ, какъ-бы приглашала разглядѣть ее съ головы до ногъ. Онъ часто рисовалъ въ своемъ воображеніи ея лицо, имѣвшее сходство съ нимъ; теперь передъ нимъ, было, дѣйствительно похожее на него лицо, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, рѣзко отъ него разнившееся. Она была замѣчательно красива, но въ ея поблекшихъ прелестяхъ было что-то странное, какъ-будто она была не обыкновенная мать, а Мелюзина, связанная таинственными узами съ другимъ сверхъестественнымъ міромъ.
-- Я думалъ, что вы, можетъ быть, страдаете, и желалъ быть вамъ утѣшеніемъ,-- сказалъ Деронда, боясь, главнымъ образомъ, какъ-нибудь невольно оскорбить ее.
-- Я, дѣйствительно, страдаю, но ты не можешь облегчить моихъ страданій,-- отвѣтила княгиня рѣзкимъ тономъ и опустилась на диванъ, гдѣ были заранѣе приготовлены для нея подушки.-- Сядь,-- прибавила она, указывая на стулъ, но, замѣтивъ безпокойство на лицѣ Деронды, сказала гораздо нѣжнѣе: теперь я не страдаю. Я могу говорить.
Деронда сѣлъ и терпѣливо ждалъ, пока она не возобновитъ свою рѣчь. Ему казалось, что онъ въ не присутствіи давно желанной матери, а своей таинственной судьбы. Она сразу его оттолкнула своею холодностью, и теперь онъ уже смотрѣлъ на нее съ любопытствомъ и изумленіемъ, какъ на совершенно чужое для него существо.
-- Я не посылала за тобою для того, чтобъ ты меня утѣшилъ,-- начала она наконецъ;-- я не могла знать, и теперь не знаю двоихъ чувствъ ко мнѣ. Я не воображала, чтобы ты могъ полюбить меня только потому, что я твоя мать, хотя ты никогда въ жизни не видалъ меня и не слыхалъ обо мнѣ. Но я полагаю, что я предоставила тебѣ лучшую участь, чѣмъ жизнь со мною. Я была увѣрена, что не лишаю тебя ничего полезнаго или пріятнаго...
-- Но вы не можете-же меня увѣрить, чтобъ ваша любовь не была мнѣ пріятна,-- отвѣтилъ Деронда, полагая, что она тогда нарочно остановилась, ожидая его отвѣта.
-- Я нисколько не уменьшаю своего достоинства,-- сказала княгиня съ гордостью,-- но я не могла дать тебѣ своей любви и сама не нуждалась въ твоей. Я хотѣла жить широкой жизнью, не стѣсняя себя никакими привязанностями. Я тогда еще не была княгиней.
Она неожиданно встала, и Деронда также поднялся съ мѣста, едва переводя дыханіе.
-- Я не была тогда княгиней и не вела своей теперешней скучной жизни. Я была великой пѣвицей и не менѣе великой актрисой. Всѣ мои родственники были бѣдны, а я жила въ роскоши. Пламенные поклонники слѣдовали за мною изъ одной страны въ другую, и я, упиваясь славой, жила тысячею жизней. Ребенокъ могъ быть мнѣ только помѣхою.
Въ ея словахъ звучало искреннее желаніе оправдать и предупредить упреки сына, который слушалъ ее съ тревожнымъ біеніемъ сердца, точно онъ присутствовалъ при исполненіи страннаго, религіознаго обряда, придававшаго преступленію священный характеръ.
-- Я не хотѣла выдти замужъ, но меня насильно принудили обвѣнчаться съ твоимъ отцомъ; я говорю насильно, потому что отецъ мой желалъ и требовалъ этого, а для меня не было тогда другого пути къ свободѣ. Я могла повелѣвать своимъ мужемъ, но не отцомъ. Я имѣла право быть свободной и сбросить съ себя ненавистныя узы рабства!
Она снова сѣла, а Деронда продолжалъ стоять. Она усѣлась противъ Деронды. Прерванный разговоръ придавалъ особое выраженіе ея лицу. Деронда продолжалъ на нее смотрѣть, а она умоляющимъ голосомъ продолжала.
-- Я хотѣла освободить и тебя отъ такого-же рабства,-- продолжала она гораздо нѣжнѣе;-- но какая любящая мать не сдѣлала-бы этого для своего ребенка! Я избавила тебя отъ несчастія быть евреемъ...
-- Значитъ, я еврей!-- воскликнулъ Деронда, съ такой силой, что мать его съ испугомъ откинулась на спинку кресла;-- Мой отецъ былъ еврей, и вы -- еврейка?
-- Да: твой отецъ былъ моимъ двоюроднымъ братомъ!-- отвѣтила княгиня, пристально слѣдя за выраженіемъ лица Деронды и какъ-бы замѣчая въ немъ что-то для нея опасное.
-- Я очень радъ!-- произнесъ Деронда съ жаромъ.
Онъ никогда не воображалъ, что наступитъ минута, когда онъ заявитъ нѣчто подобное, и, при томъ, въ видѣ протеста противъ матери. Онъ чувствовалъ невольную злобу къ этой женщинѣ, которая, какъ-бы противъ воли, родила его, добровольно его бросила и теперь, быть можетъ, открыла ему свою жизнь, также противъ своей воли. Но и мать его была одинаково потрясена чувствомъ озлобленія. Глаза ея широко раскрылись и она мгновенно поблѣднѣла.
-- Чему-же ты радъ? Ты -- англійскій джентльменъ. Я для тебя это устроила.
-- Но вы вѣдь не знали какую готовите мнѣ судьбу! Какъ могли вы выбрать для меня новую родину?-- произнесъ Деронда, опускаясь въ кресло и отворачивая голову отъ матери.
Онъ чувствовалъ, что въ его сердцѣ кипѣла злоба; но онъ старался всѣми силами сдержать себя, боясь сказать что-нибудь лишнее.
-- Я выбрала тебѣ такую судьбу, какую желала-бы и для себя,-- сказала она твердо послѣ нѣкотораго молчанія.-- Какъ могла я подозрѣвать, что въ тебѣ воскреснетъ духъ моего отца? Какъ могла я знать, что ты будешь любить то, что я ненавидѣла, если ты, дѣйствительно, радъ быть евреемъ.
Послѣднія слова были произнесены съ такой горечью, что каждый посторонній человѣкъ могъ-бы сразу увидѣть, что мать и сынъ ненавидѣли другъ друга.
Однако, Деронда мало-по-малу совершенно овладѣлъ собою. Передъ нимъ была женщина, очевидно, многое пережившая и выстрадавшая. Объективная точка зрѣнія, съ которой онъ всегда смотрѣлъ на окружающихъ, помогла ему и въ этомъ случаѣ. Лицо его приняло спокойный видъ, и онъ произнесъ серьезно:
-- Простите меня за мою поспѣшность. Но почему вы теперь рѣшились открыть мнѣ то, что такъ долго и такъ старательно отъ меня скрывали?
-- Не легко объяснить каждое свое дѣйствіе,-- отвѣтила княгиня съ грустной ироніей;-- когда ты поживешь съ мое, то тебѣ вопросъ: "отчего вы такъ поступили, а не иначе?" не покажется простымъ. Каждая женщина, повидимому, должна поступать такъ, какъ поступаютъ другія, иначе ее признаютъ за чудовище. Но я не чудовище, хотя не всегда чувствую то-же самое, что чувствуютъ другія женщины. Я, напримѣръ, не ощущала къ тебѣ того чувства, которое, обыкновенно, питаютъ матери къ дѣтямъ. Я была рада избавиться отъ тебя. Но я поступила съ тобою хорошо и отдала тебѣ все состояніе отца. Я нисколько не отрекаюсь отъ своихъ поступковъ и не рисуюсь любовью, которой не чувствую... Но въ послѣднее время во мнѣ начала развиваться смертельная болѣзнь, и я долго не проживу. Если я поступила несправедливо къ памяти покойныхъ, то мнѣ уже остается немного времени для того, чтобъ загладить свою вину и сдѣлать то, что я до сихъ поръ не исполнила.
Она говорила съ такимъ разнообразіемъ интонацій, что ей позавидовала-бы самая знаменитая актриса. Она, дѣйствительно, въ эту минуту играла естественно и совершенно искренно, такъ-какъ въ ея натурѣ всякое сильное ощущеніе принимало драматическую форму. Подобное явленіе встрѣчается не рѣдко, но игра княгини отличалась удивительнымъ совершенствомъ мимики, экспрессіи и тона. Деронда всего этого не замѣтилъ, а обращалъ только вниманіе на ея слова! Хотя онъ жаждалъ узнать всѣ подробности той странной, умственной борьбы его матери, которая сопровождала его появленіе на свѣтъ, онъ терпѣливо ждалъ, пока она сама нарушитъ наступившее молчаніе.
-- Сэръ Гюго мнѣ много писалъ о тебѣ -- продолжала она, наконецъ, снова, пристально глядя на него.-- Онъ увѣрялъ, что ты удивительно уменъ, все понимаешь и гораздо смышленнѣе его, хотя ему уже шестьдесятъ лѣтъ. Ты увѣряешь, что радъ своему еврейскому происхожденію. Но не думай, чтобъ я подъ вліяніемъ этого, перемѣнила свое мнѣніе о еврейской рассѣ. Твои чувства прямо противоположны моимъ. Ты не благодаришь меня за то, что я сдѣлала... Желаешь ли ты понять дѣйствія твоей матери, или-же хочешь ихъ огульно порицать?
-- Я всѣмъ сердцемъ желаю васъ понять,-- отвѣтилъ Деронда:-- мысль объ осужденіи вашихъ дѣйствій прямо противорѣчитъ всѣмъ моимъ стремленіямъ. Я всегда старался понимать людей, расходившихся со мною во мнѣніяхъ.
-- Значитъ ты не походишь на своего дѣда,-- продолжала княгиня,-- хотя по внѣшности ты -- вылитый его портретъ. Онъ никогда меня не понималъ и думалъ только о томъ, какъ подчинить меня своей волѣ. Подъ опасеніемъ его проклятія, я должна была быть "еврейкой", чувствовать то, чего я не чувствовала и вѣрить тому, чему я не вѣрила. На меня долженъ былъ нападать страхъ при видѣ куска пергамента въ "мезуза" надъ дверью; бояться чтобы маленькій кусочекъ масла не попалъ въ мясное блюдо; восхищаться тѣмъ, что мужчины одѣваютъ тфилинъ, а женщины -- нѣтъ; обожать мудрость законовъ, которые я считаю наивными... Меня заставляли любить длинныя молитвы въ душныхъ синагогахъ, исполнять всѣ, обряды, какъ они глупы ни были, соблюдать скучные посты и постоянно слушать непонятныя разглагольствованія отца о нашемъ народѣ. Мнѣ приказывали вѣчно думать о прошломъ величіи Израиля, а меня это нисколько не интересовало. Я любила свѣтъ и все, что онъ мнѣ сулилъ! Я ненавидѣла свою жизнь, благодаря строгостямъ отца и жаждала свободы... А ты радъ, что родился евреемъ! Впрочемъ, это потому, что ты не воспитанъ по-еврейски и не знаешь того, отъ чего я тебя спасла...
-- Но рѣшившись на это, вы, повидимому, намѣревались никогда не открывать мнѣ тайны моего происхожденія,-- сказалъ Деронда съ жаромъ,-- почему-же вы измѣнили свое намѣреніе?
-- Да! Я хотѣла, чтобы ты никогда не узналъ своего настоящаго происхожденія, и я до сихъ поръ не мѣняла своего рѣшенія. Но обстоятельства измѣнились противъ моей воли. Я все та-же Леонора, и въ моемъ сердцѣ все тѣ-же желанія, та-же воля, та-же рѣшимость; но,-- прибавила она, трагически сжавъ губы и глухо, скороговоркой, произнося дальнѣйшія слова,-- но обстоятельства оказались сильнѣе меня! Мысли, чувства, видѣнія, являющіяся во мракѣ, въ сущности, такія-же обстоятельства, какъ и факты повседневной жизни. Я имъ подчиняюсь, но не добровольно; добровольно мы подчиняемся только любви. Я страдаю, сохну и медленно умираю... Но что-же дѣлать? Я принуждена исполнить волю моего умершаго отца: я принуждена открыть тебѣ, что ты еврей и передать тебѣ то, что онъ велѣлъ.
-- Умоляю васъ, скажите мнѣ, что побудило васъ избрать артистическую карьеру, противъ которой, судя по вашимъ словамъ, возставалъ вашъ отецъ?-- сказалъ Деронда,-- хотя я на опытѣ не могъ чувствовать ничего подобнаго, но не могу себѣ представить всю тяжесть подобнаго положенія.
-- Нѣтъ!-- отвѣтила княгиня, качая головой и скрещивая руки,-- ты не женщина и никогда не въ состояніи вообразить положенія, въ которомъ находится женщина, чувствующая въ себѣ геній мужчины и обязанная нести узы рабства молодой дѣвушки. Мой отецъ говорилъ мнѣ: "ты должна быть еврейской женщиной; вотъ въ чемъ состоитъ твоя обязанность; вотъ, что ты должна дѣлать и думать; сердце твое должно имѣть такіе-то размѣры, а, если оно больше, то его надо сжать, какъ китайцы сжимаютъ ноги; твое счастье должно быть достигнуто по установленному рецепту". Отецъ всегда жалѣлъ о томъ, что я -- дочь, а не сынъ и дорожилъ мною только, какъ звеномъ, которое соединитъ его съ послѣдующими поколѣніями. Онъ всецѣло былъ преданъ еврейской національной идеѣ и ненавидѣлъ мысль, что христіанскій міръ смотритъ на евреекъ, какъ на глину, изъ которой можно создать великихъ художниковъ и артистовъ. Но, вѣдь, въ этомъ, именно, и заключается наша завидная доля и возможность избѣгнуть узъ рабства.
-- Мой дѣдъ былъ ученый человѣкъ?-- спросилъ Деронда, желая узнать подробности, которыя онъ боялся, чтобъ мать не пропустила.
-- Да;-- отвѣтила она, нетерпѣливо махнувъ рукой,-- онъ былъ умный, добрый человѣкъ и хорошій докторъ. Я не отрицаю его достоинствъ. Это былъ человѣкъ съ желѣзной волей, вродѣ старика Фоскари до сцены прощенія. Но подобные люди возбуждаютъ восторгъ на сценѣ, а въ жизни тиранятъ женъ и дочерей. Они, если-бъ могли, повелѣвали-бы всѣмъ міромъ, но, такъ-какъ это невозможно, то они сосредоточиваютъ всю силу своей воли на несчастныхъ подчиненныхъ имъ женщинахъ. Впрочемъ, судьба по временамъ ставитъ и имъ преграды. Такъ, и у моего отца была одна дочь, неуступавшая ему по силѣ характера.
Говоря это, она приняла величественную позу, словно вызывая на бой всякаго, кто вздумалъ-бы посягнуть на ея свободу.
-- Твой отецъ былъ совершенно иной человѣкъ,-- продолжала она,-- онъ не походилъ на меня. Это было олицетвореніе доброты, нѣжности, любви. Я знала, что могу повелѣвать имъ и, прежде, чѣмъ выдти за него замужъ, взяла съ него слово не мѣшать мнѣ поступить на сцену. Мой отецъ уже находился на смертномъ одрѣ, когда мы обвѣнчались, но съ самаго начала онъ настаивалъ на томъ, чтобъ я была женою его племянника, Ефраима. Если у женщины такая-же сила воли, какъ у мужчины, старающагося ее подчинить, то все-же она должна прибѣгать къ хитрости. Я рѣшилась въ-концѣ-концовъ поставить на своемъ; но для этого, мнѣ надо было принять на себя маску смиренія. Я боялась своего отца, и хотя ненавидѣла это чувство страха и жаждала открыто противъ него возстать, но это было невозможно. Я не могла вообразить, чтобъ, вызвавъ отца на бой, я одержала-бы побѣду, а рисковать пораженіемъ я никогда не умѣла.
Послѣднія слова она произнесла съ трагическимъ паѳосомъ и умолкла, какъ-будто длинный рядъ воспоминаній пересѣкъ ея рѣчь. Деронда слушалъ ее, едва переводя дыханіе; въ сердцѣ его происходила сложная борьба самыхъ разнообразныхъ чувствъ: въ первую минуту холодность матери оттолкнула его, а ея слова возбудили въ немъ негодованіе; но, мало-по-малу, онъ сталъ смотрѣть на нее съ сочувствіемъ, состраданіемъ и уваженіемъ къ необыкновенной силѣ ея характера, которыя возбудила-бы въ немъ всякая посторонняя женщина, обращался за его помощью. Однако, онъ все-же не могъ оставаться хладнокровнымъ слушателемъ и боялся, чтобы она не сказала чего-нибудь еще болѣе ему непріятнаго; онъ готовъ былъ воскликнуть: "разсказывайте только то, что крайне необходимо"; но его сдерживало чарующее вліяніе, которое она сразу произвела на него. Онъ молча смотрѣлъ на нее и слушалъ. Когда-же она замолчала, то онъ, желая навести ее на интересовавшія его подробности дѣтства, спросилъ:
-- Гдѣ-же жилъ дѣдушка?
-- Здѣсь, въ Генуѣ; тутъ я и вышла замужъ. Его семейство искони обитало въ этомъ городѣ, но онъ путешествовалъ по различнымъ. странамъ.
-- Вы, конечно, жили въ Англіи?
-- Моя мать -- англичанка, т.-е. еврейка португальскаго происхожденія. Отецъ женился на ней въ Англіи. Эта женитьба помѣшала осуществленію его плановъ и нѣкоторыя, связанныя съ нею обстоятельства, имѣли рѣшительное вліяніе на мою судьбу. Сестра матери была пѣвица; выйдя потомъ замужъ за англійскаго купца, компаніона одной генуэзкой фирмы, она переселилась сюда. Я лишилась матери восьми лѣтъ, и отецъ позволилъ мнѣ находиться постоянно у тетки Леоноры, которая учила меня пѣнію, и онъ этому не противился: онъ не опасался, что я захочу также сдѣлаться актрисой, какъ она. Онъ всегда такъ поступалъ, вполнѣ увѣренный въ томъ, что ему не надо принимать никакихъ предосторожностей, такъ-какъ онъ всегда чувствовалъ себя въ силахъ помѣшать тому, что ему не нравилось. Но прежде, чѣмъ тетка уѣхала изъ Генуи, во мнѣ уже проснулись вкусы пѣвицы и актрисы; отецъ это зналъ; но онъ рѣшилъ, что я выйду замужъ за моего двоюроднаго брата, единственнаго представителя его семейства. Я сначала противилась этому и составляла различные планы для того, чтобъ обойти волю отца; но, наконецъ, убѣдившись, что я буду въ состояніи взять верхъ надъ мужемъ -- я согласилась. Отецъ умеръ черезъ три недѣли послѣ моей свадьбы, и тогда я осуществила свой планъ.
Лицо ея приняло торжествующее, восторженное выраженіе; но черезъ минуту она прибавила съ горькой улыбкой:
-- Но мнѣ не суждено было всегда повелѣвать... Теперь снова исполняется воля моего отца. Ты совершенно похожъ на него, но ты нѣсколько мягче,-- продолжала она, послѣ нѣкотораго молчанія,-- въ тебѣ есть что-то унаслѣдованное и отъ твоего отца. Онъ всю свою жизнь посвятилъ мнѣ, бросилъ свои банкирскія дѣла, измѣнилъ свои убѣжденія и служилъ мнѣ, какъ рабъ. Какъ я любила свое искусство, такъ онъ любилъ меня. Дай-ка мнѣ свою руку. Вотъ этотъ перстень -- твоего отца.
Деронда пододвинулъ свое кресло и протянулъ руку, которая очень походила на ея миніатюрную ручку. Чувствуя прикосновеніе ея руки, видя передъ собою черты лица, столь схожія съ его чертами, онъ невольно почувствовалъ что жажда любви беретъ верхъ надъ всѣмъ въ его сердцѣ, и онъ съ жаромъ воскликнулъ:
-- Мама! соедините насъ всѣхъ, живыхъ и мертвыхъ, въ вашемъ сердцѣ. Простите тѣмъ, которые когда-то заставляли васъ страдать и не отвергайте моей любви!
Она взглянула на него скорѣе съ восторгомъ, чѣмъ съ нѣжной привязанностью, поцѣловала его въ лобъ и грустно сказала:
-- Я не отвергаю твоей любви, но сама не могу уже любить!
Она выпустила его руку и откинулась на спинку дивана. Деронда поблѣднѣлъ отъ мучительнаго сознанія, что его любовь была презрительно отвергнута. Она это замѣтила и продолжала тѣмъ-же мелодичнымъ, грустнымъ тономъ:
-- Повѣрь, что такъ лучше. Мы должны снова разстаться, и ты мнѣ не обязанъ ничѣмъ. Я не хотѣла, чтобъ ты родился и разсталась съ тобою добровольно. Послѣ смерти твоего отца, я рѣшилась не связывать себя никакими узами, которыхъ я сама не могла-бы расторгнуть во всякое время. Я -- знаменитая Алькаризи, о которой ты, конечно слыхалъ. Мое имя пользовалось вездѣ магической славой, и всѣ мужчины поклонялись мнѣ. Сэръ Гюго Малинджеръ былъ одинъ изъ многихъ, предлагавшихъ мнѣ руку и сердце. Онъ былъ влюбленъ въ меня до безумія. Я, однажды, спросила его: "есть-ли на свѣтѣ человѣкъ, готовый, изъ любви ко мнѣ, исполнить мое желаніе, не ожидая никакой награды?" Онъ отвѣтилъ: "чего вы желаете?" Я сказала: "возьмите моего ребенка, воспитайте его, какъ англичанина и никогда не говорите ему о его родителяхъ". Тебѣ тогда было два года, и ты сидѣлъ у него на колѣняхъ. Онъ отвѣтилъ, что готовъ былъ бы заплатить деньги за такого прелестнаго ребенка. Но сначала онъ принялъ мои слова за шутку, а когда я убѣдила его въ ихъ искренности, онъ согласился со мною, что это было-бы для тебя наибольшимъ счастьемъ. Великая пѣвица и актриса, безъ сомнѣнія, царица, но она не передастъ своему сыну царственной порфиры. Все это происходило въ Неаполѣ и, хотя мой планъ возникъ въ моей головѣ неожиданно, но я не могла успокоиться, пока онъ не осуществился. Впослѣдствіи, я назначила сэра Гюго опекуномъ надъ твоимъ состояніемъ. Сдѣлавъ это, я почувствовала себя счастливой, я торжествовала! Мой отецъ тиранилъ меня потому, что онъ считалъ меня за ничто, а только заботился о своемъ будущемъ внукѣ. Ты долженъ былъ быть такимъ-же евреемъ, какъ и онъ, ты долженъ былъ выполнить его задушевную мечту. Но ты былъ мой сынъ, и пришла очередь исполнить мою волю. Я не хотѣла, чтобъ ты былъ евреемъ...
-- Но я долженъ вамъ заявить, что обстоятельства послѣднихъ мѣсяцевъ заставили меня съ радостью узнать, что я еврей,-- произнесъ Деронда, чувствуя, что въ немъ снова пробуждается негодованіе къ матери,-- лучше было-бы, если-бъ я съ самаго начала зналъ правду. Я всегда возставалъ противъ тайны, имѣющей постоянно характеръ позора. Не стыдно быть евреемъ, но стыдно отрекаться отъ своихъ собственныхъ родителей!
-- По твоему, значитъ, стыдно было скрывать отъ тебя твое происхожденіе!-- воскликнула княгиня, гнѣвно сверкая глазами.-- Нѣтъ, мнѣ нечего стыдиться! Я освободила себя отъ позорнаго клейма, заставляющаго всѣхъ отворачиваться отъ насъ, какъ отъ прокаженныхъ. Я избавила тебя отъ позорнаго подчиненія всѣмъ нелѣпостямъ еврейскаго сепаратизма! Я этого нисколько не стыжусь: я обезпечила тебѣсчастье.,
-- Такъ зачѣмъ-же вы теперь нарушили тайну, зачѣмъ уничтожили то, что сами создали, хотя послѣдствія вашего поступка неизгладимы? Зачѣмъ вы вызвали меня и объявили, что я еврей?
Въ голосѣ Деронды звучало еврейское упорство, какъ-бы сохранившееся въ его натурѣ помимо воли матери.
-- Зачѣмъ? Зачѣмъ?-- воскликнула княгиня, быстро вставая.
Пройдясь раза два по комнатѣ съ нервной поспѣшностью, она остановилась передъ нимъ и глухимъ голосомъ продолжала:
-- Я не могу этого объяснить! Я теперь такъ-же мало люблю религію отца, какъ и прежде. До моего замужества, я приняла христіанство, чтобы быть равной съ тѣми, среди которыхъ мнѣ приходилось жить. Я имѣла на это полное право; я не животное, обязанное пастись непремѣнно со своимъ стадомъ. Я никогда въ этомъ не раскаявалась и теперь не раскаяваюсь; но,-- прибавила она, еще ближе подходя къ нему и въ то-же мгновеніе отступая назадъ, какъ-бы рѣшившись не поддаваться какому-то невѣдомому страху, овладѣвавшему ею,-- вѣроятно, по причинѣ моей болѣзни, вотъ уже годъ, какъ мои мысли постоянно переносятся въ прошедшее... Я вдругъ опустилась, посѣдѣла. Нестерпимыя страданія уничтожили мои силы; вѣроятно, сегодня ночью со мною будетъ такой-же припадокъ, во время котораго все исчезаетъ: мысли, воля, избранная мною жизнь, и жгучая мука приковываетъ меня къ прошедшему. Мое дѣтство, молодость, день первой свадьбы, смерть отца -- вотъ все, что я вижу передъ собою. Невѣдомый страхъ овладѣваетъ мною... Я начинаю думать, что меня держитъ въ когтяхъ то, что отецъ признавалъ истиной. Вотъ почему я и рѣшилась прежде, чѣмъ сойти въ могилу, удовлетворить его желаніе. Быть можетъ, тогда мнѣ будетъ легче. Я благодарю Бога, что не сожгла того, что онъ мнѣ вручилъ, и могу это передать по его назначенію тебѣ.
Она снова опустилась на подушки, въ изнеможеніи.
Деронда, при видѣ ея страданій, забылъ обо всемъ и приблизившись къ ней, съ чувствомъ сказалъ:
-- Поберегите себя. Не отложить-ли намъ этотъ разговоръ до завтра?
-- Нѣтъ;--отвѣтила она рѣшительно,-- я окончу свою исповѣдь... Бываютъ минуты, когда всѣ эти мрачныя грезы исчезаютъ, и я чувствую себя хорошо, но вскорѣ онѣ снова возвращаются. Я, по своей натурѣ, люблю сопротивляться и, дѣйствительно, сопротивляюсь, пока хватаетъ силъ. Но по временамъ, даже въ минуты просвѣтленія, какія-то мрачныя видѣнія витаютъ вокругъ меня, и невѣдомая сила гнететъ меня. Теперь ты еще удвоилъ мои страданія, сказавъ что ты радъ быть евреемъ,-- прибавила она съ горькой улыбкой.-- Но я тебѣ скажу все. Іосифъ Калонимъ упрекалъ меня въ томъ, что я сдѣлала тебя гордымъ англичаниномъ, съ презрѣніемъ отворачивающимся отъ евреевъ. Какъ-бы я желала, чтобъ это была правда!
-- Кто этотъ Іосифъ Калонимъ?-- спросилъ Деронда, неожиданно вспомнивъ о старомъ евреѣ, взявшимъ его когда-то за руку во франкфуртской синагогѣ.
-- Злая месть привела его съ востока и натолкнула его на тебя. Онъ былъ другомъ моего отца. Онъ зналъ о твоемъ рожденіи и о смерти моего мужа; двадцать лѣтъ тому назадъ онъ вернулся изъ Малой Азіи и, явившись ко мнѣ, прежде всего, спросилъ: гдѣ ты? Я отвѣтила, что ты умеръ. Если-бъ я этого не сказала, то онъ принялъ-бы на себя роль твоего отца и помѣшалъ-бы мнѣ сдѣлать тебя англичаниномъ. Я должна была скрыть отъ него правду, потому- что иначе онъ поднялъ-бы скандальную исторію и совершенно безполезно, такъ-какъ не ему побороть меня! Я была тогда въ полномъ расцвѣтѣ силъ и славы; я, во всякомъ случаѣ, одержала-бы побѣду, какъ-бы сильна ни была борьба, но я нашла исходъ безъ борьбы, желая избавить себя отъ непріятностей. Онъ мнѣ повѣрилъ и просилъ передать ему шкатулку, которую мой отецъ когда-то вручилъ мнѣ и моему мужу для передачи нашему старшему сыну. Я знала, чтобъ этой шкатулкѣ хранился его завѣтъ, столь часто раздававшійся въ моихъ ушахъ и такъ ужасно стѣснявшій мою юную свободу.
Послѣ смерти мужа, я хотѣла сжечь эту шкатулку, но мнѣ какъ-то стало стыдно сжигать семейныя бумаги, отданныя на храненіе, а я никогда въ жизни не дѣлала ничего, за что могла-бы краснѣть. Я никогда не поступала безсовѣстно, не считая, конечно, того, что еврей считаетъ безсовѣстнымъ. Поэтому я сохранила шкатулку и передала ее Іосифу Калониму. Онъ ушелъ отъ меня печальный, мрачный, говоря: "если вы выйдете снова замужъ и подарите покойнику внука, то я передамъ ему шкатулку". Я молча кивнула головой. Я тогда не думала, что выйду вторично замужъ и стану когда-нибудь такой развалиной, какъ теперь.
Она умолкла, откинувъ назадъ голову и задумчиво глядя впередъ. Она мысленно пронеслась надъ прошлой жизнью и, когда она опять начала свой разговоръ, то ея голосъ началъ лихорадочно дрожать -- потерявъ свою твердость.
-- Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ Калонимъ увидѣлъ тебя во франкфуртской синагогѣ,-- продолжала она наконецъ, печальнымъ тономъ,-- онъ прослѣдилъ тебя до отеля, въ которомъ ты остановился, и узналъ тамъ твою фамилію. Никому на свѣтѣ, кромѣ Калонима, эта фамилія не могла напомнить обо мнѣ.
-- Значитъ, у тебя не настоящее имя?-- спросилъ Деронда съ неудовольствіемъ.
-- Такое-же настоящее, какъ всякое другое,-- отвѣтила княгиня равнодушно,-- евреи всегда мѣняли свои фамиліи. Семейство моего отца называлось Каризи, и мужъ мой былъ также Каризи. Когда я сдѣлалась пѣвицей, то мы измѣнили это имя въ Алькаризи. Но была одна вѣтвь нашего семейства, носившая фамилію Деронда; когда сэръ Гюго посовѣтовалъ мнѣ дать тебѣ иностранную фамилію, я вспомнила о Дерондѣ и назвала тебя Дерондой. Іосифъ Калонимъ слыхалъ отъ моего отца объ этихъ родственникахъ и тотчасъ-же догадался, что ты мой сынъ. Онъ розыскалъ меня въ Россіи, когда я уже была слаба и силы мои изчезли. Онъ сталъ гнѣвно упрекать меня за неисполненіе завѣта отца, за лишеніе сына его наслѣдія. Онъ обвинялъ меня въ томъ, что я скрыла отъ тебя твое происхожденіе и дала тебѣ воспитаніе англійскаго джентльмена. Двадцать лѣтъ тому назадъ, я доказала-бы ему, что я имѣла на это право, но теперь я ничего не могу доказать. Въ моемъ сердцѣ нѣтъ никакой твердой вѣры. Быть можетъ, отецъ былъ правъ, и Богъ на его сторонѣ. Среди моихъ физическихъ страданій слова Калонима жгли меня огнемъ, а угрозы отца усиливали мои муки. И я тогда себѣ сказала,-- "если я все скажу сыну и.отдамъ ему шкатулку, то имъ нечего болѣе требовать отъ меня. Я не могу любить народа, котораго я никогда не любила; довольно ужь того, что я лишилась той жизни, которую я только и любила на свѣтѣ"!
Послѣднія слова она произнесла съ едва сдержаннымъ воплемъ и протянула впередъ руки, какъ-бы съ мольбою. Сердце Деронды разрывалось отъ боли. Онъ забылъ, что она уже однажды оттолкнула его отъ себя и, ставъ на колѣни, взялъ ея руку и нѣжно сказалъ:
-- Мамочка, позвольте мнѣ васъ утѣшить.
Теперь она уже не оттолкнула его, а сосредоточила на немъ свой пламенный взглядъ. Въ глазахъ ея блеснули слезы, но она мгновенно ихъ вытерла и прильнула щекой къ его горячему лбу.
-- Развѣ я не могу жить съ вами и утѣшить васъ?-- спросилъ Деронда подъ вліяніемъ чувства состраданія, для котораго нѣтъ невозможной жертвы.
-- Нѣтъ, это невозможно,-- отвѣтила она, поднимая голову и освобождая свою руку изъ его руки,-- у меня -- мужъ и пятеро дѣтей. Никто изъ нихъ не знаетъ о твоемъ существованіи.
Деронда ничего не отвѣтилъ и, вставъ, грустно отошелъ къ окну.
-- Ты удивляешься тому, что я вышла замужъ,-- продолжала княгиня,-- дѣйствительно, я никогда не намѣревалась вступить въ новый бракъ. Я хотѣла всегда оставаться свободной и жить только для своего искусства. Разставшись съ тобою, я уже не знала никакихъ узъ. Впродолженіе девяти лѣтъ я царила безгранично и была счастлива. Но вдругъ я начала брать фальшивыя ноты... На меня нашло какое-то забытье... Я сначала старалась это скрыть, но друзья меня предупредили. Другая пѣвица стремилась занять мое мѣсто. Я не могла вынести мысли о потерѣ своей славы. Это было слишкомъ страшно, и я рѣшилась выдти замужъ. Я увѣрила всѣхъ, что предпочитаю сдѣлаться женою русскаго аристократа, чѣмъ остаться первой пѣвицей въ свѣтѣ. Мнѣ повѣрили и никто не догадался, что я вышла замужъ съ отчаянія, не желая дожить до той минуты, когда меня прогонятъ со сцены. Но я горько раскаялась въ этой минутной вспышкѣ. Фальшивыя ноты были только послѣдствіемъ временной усталости. Я отдохнула, и голосъ вернулся ко мнѣ во всемъ своемъ блескѣ. Но было уже поздно...
Она умолкла, и страшная блѣдность покрыло ея лицо; но Деронда уже, не предложилъ ей снова отложить конецъ разговора до завтра, такъ-какъ онъ понималъ, что эта исповѣдь приноситъ ей нравственное облегченіе. Молчаніе длилось долго. Наконецъ, она промолвила.
-- Я больше не могу говорить.
Она протянула ему руку, но тотчасъ ее отдернула, говоря:
-- Подожди, я не знаю увидимся-ли мы еще? Я терпѣть не могу показывать другимъ свои страданія. Вотъ письмо Іосифа Калонима -- прибавила она, вынимая конвертъ изъ бумажника,-- на имя банкирскаго дома въ Майнцѣ, гдѣ хранится шкатулка твоего дѣда. Если ты не найдешь тамъ самого Калонима, то тебѣ передадутъ шкатулку по этому письму.
Деронда взялъ конвертъ, и она съ усиліемъ, но гораздо нѣжнѣе прежняго проговорила:
-- Стань на колѣни и дай мнѣ поцѣловать тебя.
Онъ повиновался. Она взяла его голову обѣими руками и торжественно поцѣловала его въ лобъ.
-- Ты видишь, что у меня не осталось силъ любить тебя,-- произнесла она шепотомъ;-- но ты будешь счастливъ и безъ меня. Я сохранила тебѣ все состояніе твоего отца. Сэръ Гюго оставилъ его въ резервѣ. По крайней мѣрѣ, меня не упрекнутъ въ томъ, что я тебя обокрала.
-- Я съ большой радостью сталъ-бы работать для васъ,-- сказалъ Деронда, чувствуя, что всѣ его розовыя мечты изчезли навѣки.
-- Мнѣ ничего не нужно,-- отвѣтила княгиня, впиваясь глазами въ его лицо,-- но, быть можетъ, теперь, когда я исполнила волю моего отца, мнѣ будетъ мерещиться не его грозное лицо, а твои нѣжныя, любящія черты.
-- Но я васъ еще увижу?-- спросилъ Деронда съ безпокойствомъ.
-- Да, вѣроятно. Подожди, не уѣзжай. А теперь оставь меня одну.