ГЛАВА LIII.
На слѣдующее утро Деронда получилъ отъ матери черезъ слугу извѣстіе, о томъ, что она нездорова и не, можетъ его принять. А черезъ два дня ему вручили слѣдующую записку:
"Я уѣзжаю сегодня, приходи сейчасъ".
Черезъ, нѣсколько минутъ онъ уже снова былъ въ той-же комнатѣ, въ которой происходило ихъ первое свиданіе, теперь въ ней царствовалъ полумракъ отъ спущенныхъ сторъ и занавѣсей. Княгини въ комнатѣ не было, но она вскорѣ вошла; на ней былъ широкій темный, шелковый капотъ, съ головы по прежнему спускались волны кружевъ и руки виднѣлись изъ-подъ широкихъ рукавовъ обнаженными до локтей. Въ полумракѣ ея лицо казалось еще болѣе поразительнымъ, глаза большими, очертанія болѣе энергичными. Ее легко можно было-бы принять за чародѣйку, которая приготовляла средства для возвращенія юности старикамъ, но съ презрѣніемъ отворачивалась отъ нихъ сама, потому что достаточно пожила въ юности.
Она положила обѣ свои руки сыну на плечи, поцѣловала его и величественно опустилась на диванъ, приглашая Деронду сѣсть рядомъ.
-- Вы совершенно оправились, мамаша?-- спросилъ онъ, молча повинуясь ея жесту.
-- Да; мнѣ теперь лучше. Ты хочешь узнать отъ меня что-нибудь о прошломъ?-- произнесла она, скорѣе тономъ повелительницы, чѣмъ матери.
-- Да; не можете-ли указать мнѣ въ Генуѣ домъ, гдѣ вы жили вмѣстѣ съ моимъ дѣдомъ?-- спросилъ Деронда.
-- Нѣтъ; отвѣтила она, нетерпѣливо махнувъ рукою,-- онъ снесенъ. Но о нашемъ семействѣ и о вѣчныхъ странствованіяхъ отца, ты найдешь всѣ подробности въ бумагахъ, находящихся въ шкатулкѣ. Мой отецъ, какъ я уже сказала, былъ докторомъ, а мать принадлежала къ семейству Мортейра. Я родилась въ этой средѣ не по своей волѣ и, какъ только была въ состояніи, покинула ее на вѣки.
Деронда постарался скрыть непріятное впечатлѣніе, произведенное на него этими словами, и поспѣшно сказалъ:
-- Я желаю слышать отъ васъ только то, что вы сами сочтете нужнымъ мнѣ сказать.
-- Я полагаю, что уже передала тебѣ все, что только можно отъ меня требовать,-- сказала княгиня холоднымъ, равнодушнымъ тономъ.
Повидимому она въ прошлое свиданіе съ сыномъ израсходовала весь запасъ своихъ чувствъ. Теперь она внутренно подумала: "я во всемъ призналась: нечего повторять по нѣскольку разъ одно и то-же; лучше охранить себя отъ излишняго волненія". Согласно этому она и дѣйствовала.
Но для Деронды настоящая минута была очень тяжела; материнской любви, которой онъ такъ жаждалъ, ему все-таки не привелось испытать. Чисто женское чувство, котораго недоставало княгинѣ, сильно жило въ немъ, и онъ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ проговорилъ:
-- Неужели мы должны разстаться навсегда, и я никогда не буду вашимъ настоящимъ сыномъ?
-- Такъ лучше;-- сказала она болѣе нѣжнымъ тономъ;-- если-бъ и было возможно тебѣ занять мѣсто моего сына, ты только этимъ принялъ-бы на себя весьма тяжелыя обязанности. Ты не можешь меня любить... Не отрицай этого!-- прибавила она, махнувъ рукой;-- Я знаю, что ты сердишься на меня за то, что я сдѣлала. Ты стоишь на сторонѣ своего дѣда и всегда будешь противъ меня.
Деронда ничего не отвѣтилъ, но, поднявшись съ мѣста, сталъ подлѣ матери, ожидая, что она еще скажетъ.
-- Но ты несправедливъ,-- произнесла она, глядя на него съ восхищеніемъ;-- все, что я сдѣлала, послужило только къ твоему благу. А что ты намѣренъ теперь дѣлать?-- прибавила она неожиданно.
-- Вы говорите о настоящемъ или будущемъ?-- спросилъ Деронда.
-- Конечно, о будущемъ. Какую перемѣну совершитъ въ твоей жизни извѣстіе о томъ, что ты рожденъ евреемъ?
-- Огромную!-- отвѣтилъ Деронда торжественно;-- Большей, кажется, и придумать нельзя.
-- Что-же ты намѣренъ сдѣлать съ собою?-- спросила княгиня рѣзко;-- ты послѣдуешь примѣру своего дѣда и станешь такимъ фанатичнымъ евреемъ, какъ и онъ?
-- Это невозможно! Я не могу отрѣшиться отъ своего воспитанія; чувства, съ которыми я выросъ, не могутъ во мнѣ умереть,-- произнесъ Деронда твердымъ тономъ,-- но я считаю своимъ долгомъ, на-сколько возможно, слиться воедино со своимъ народомъ, и я всею душою готовъ ему служить.
Княгиня нѣсколько минутъ молча смотрѣла на него, стараясь прочесть на его лицѣ затаенные помыслы его души. Наконецъ она нагнулась къ нему и рѣшительно сказала:
-- Ты влюбленъ въ еврейку?
-- Повѣрьте, что, еслибъ это даже и было дѣйствительно такъ, то такая случайность не могла-бы еще руководить моимъ рѣшеніемъ работать на пользу евреевъ,-- сказалъ Деронда, покраснѣвъ.
-- Я знаю лучше тебя, что такое любовь мужчины!-- произнесла княгиня рѣзко.-- Скажи мнѣ правду: она еврейка и выйдетъ замужъ только за еврея. Говорятъ, что есть такія женщины,-- прибавила она съ презрительной улыбкой.
Деронда молчалъ.
-- Ты любишь ее такъ-же, какъ твой отецъ любилъ меня; она влечетъ тебя за собою, какъ я влекла его. Но я вела его въ другую сторону. Въ твоемъ лицѣ мнѣ мститъ мой отецъ.
-- Мама! не будемъ смотрѣть на все совершившееся съ этой, именно, точки зрѣнія! Я согласенъ, что воспитаніе, которое вы мнѣ дали, будетъ для меня полезно. Я готовъ скорѣе съ благодарностью оцѣнить полученное мною благо, чѣмъ упрекать васъ за это. Вы теперь возвратили мнѣ мое наслѣдіе и избавили себя отъ нареканія за лишеніе меня моихъ обязанностей, а мой народъ -- услугъ, которыя я, можетъ быть, въ состояніи ему оказать. Отчего-же вы не можете искренно помириться съ этимъ?
Деронда на мгновеніе остановился; мать смотрѣла на него пристально и качала головой, не соглашаясь съ его словами.
-- Вы оказали, продожалъ онъ -- что стремились только къ тому, что считали благомъ для меня; откройте-же ваше сердце для любви и къ моему дѣду, который также жаждалъ только блага для васъ.
-- Нѣтъ! Онъ никогда не думалъ обо мнѣ,-- сказала она, еще рѣшительнѣе, качая головой:-- я въ его глазахъ была только орудіемъ для достиженія поставленной имъ цѣли, а такъ-какъ я не признавала этой цѣли, то онъ меня и подвергалъ мучительной пыткѣ. Если мои дѣйствія были дурны, если Богъ повелѣваетъ мнѣ уничтожить все, что я сдѣлала, и караетъ меня за то, что я обманула отца, то я подчинилась и высказала тебѣ все. Большаго я не могу ничего сдѣлать! Твоя душа возрадовалась тому, что ты еврей. Чего-же больше! Въ концѣ-концовъ, я же оказалась орудіемъ для достиженія цѣлей отца, какъ онъ и желалъ! "Я желаю имѣть внука съ истинно-еврейскимъ сердцемъ,-- говорилъ онъ.-- Каждый еврей долженъ такъ воспитывать своихъ дѣтей, какъ, будто онъ надѣется, что изъ ихъ среды выйдетъ Мессія".
Говоря это, княгиня прищурила глаза, закинула назадъ голову и медленно отчеканивала каждое слово какимъ-то сдавленнымъ глухимъ голосомъ.
-- Это подлинныя выраженія дѣда?-- спросилъ Деронда.
-- Да, и ты много подобнаго найдешь въ его шкатулкѣ,-- отвѣтила она съ жаромъ.-- Ты хочешь, чтобы я любила то, что я ненавидѣла съ дѣтства: это невозможно! Но мое противодѣйствіе, какъ видишь, ничему не помѣшало; и ты именно такой внукъ, какого онъ желалъ.
Ея рѣзкій, презрительный тонъ непріятно подѣйствовалъ на Деронду и только помня, что она его мать, онъ еще удерживался отъ возраженія.
-- Мама!-- воскликнулъ онъ, тономъ мольбы,-- не говорите такъ. Я нахожусь въ самомъ затруднительномъ положеніи и не вижу другого пути, чтобъ выйти изъ окружающаго меня мрака, какъ только придерживаясь правды, а не скрывая отъ себя факты, которые влекутъ за собою новыя обязанности; подобные факты, рано или поздно, раскрываются, несмотря на всѣ усилія ихъ скрыть. То, что подготовлено цѣлыми поколѣніями, должно восторжествовать надъ эгоистичными желаніями одного человѣка. Ваша воля была сильна, но завѣтъ моего дѣда, который вы приняли и не исполнили, оказался еще могущественнѣе! Вы отреклись отъ меня, вы и теперь не хотите признать меня своимъ сыномъ, но судьбѣ угодно было, чтобъ я все-же сдѣлался тѣмъ сыномъ моего народа, котораго желалъ мой дѣдушка.
Княгиня смотрѣла на него съ восхищеніемъ и, послѣ неиродолжительнаго молчанія, повелительнымъ тономъ сказала:
-- Сядь!
Онъ сѣлъ, и она продолжала, положивъ ему руку на плечо:
-- Ты упрекаешь меня за то, что я совершила кагда-то и сердишься на то, что я равстаюсь теперь съ тобою. Живя со мною, ты не могъ-бы служить мнѣ утѣшеніемъ, а только напрасно мучилъ-бы меня и себя. Твоя мать отжила свой вѣкъ. Для меня міръ болѣе не существуетъ. Ты упрекаешь меня за то, что я тебя покинула. Но я была тогда счастлива и безъ тебя! Теперь ты вернулся ко мнѣ, но я не могу уже доставить тебѣ счастья... Но неужели въ тебѣ живетъ непреклонный духъ еврея? Неужели ты не можешь меня простить? Неужели ты будешь радоваться тому, что судьба меня такъ жестоко наказала за мой отказъ быть для тебя настоящей, еврейской матерью?
-- Какъ вы можете это говорить!-- воскликнулъ Деронда съ нетерпѣніемъ;-- вѣдь я самъ просилъ васъ, чтобъ вы позволили мнѣ быть вашимъ сыномъ. Но вы, сказали, что я не могу быть для васъ утѣшеніемъ. Я многимъ пожертвовалъ-бы, чтобъ избавить васъ хоть отъ минутнаго страданія.
-- Я знаю: ты ничѣмъ не пожертвуешь для меня,-- сказала она съ замѣтнымъ волненіемъ.-- Ты самъ будешь счастливъ. Я не причинила тебѣ никакого зла, и тебѣ нѣтъ причины меня проклинать. Ты будешь думать обо мнѣ, какъ объ умершей, и будешь желать, чтобъ я поскорѣе освободилась отъ всякихъ страданій. А я буду видѣть твое лицо передъ собою въ мои мрачныя минуты, вмѣсто строгаго образа моего отца. Неужели ему хуже на томъ свѣтѣ оттого, что впродолженіи одиннадцати лѣтъ никто не произносилъ по немъ несчастнаго кадиша? Если ты думаешь, что кадишъ, принесетъ мнѣ пользу, то произноси его послѣ моей смерти. Тогда ты будешь тѣмъ звеномъ, который соединитъ меня съ твоимъ дѣдомъ. Вспоминая обо мнѣ, ты будешь всегда казаться мнѣ, какъ въ эту минуту, добрымъ, нѣжнымъ сыномъ,-- точно я была доброй, нѣжной матерью.
Она, повидимому, рѣшилась не поддаваться своему душевному волненію, но Деронда чувствовалъ, что рука ея дрожала на его плечѣ. Глубокое чувство жалости не позволяло ему промолвить ни слова; онъ молча обвилъ рукою ея станъ и прижалъ ея голову къ своей груди. Черезъ нѣсколько минутъ она нѣжно освободилась изъ его объятій, глубоко вздохнула и встала. Деронда послѣдовалъ ея примѣру, полагая, что наступила минута разставанія. Но въ умѣ ея вдругъ блеснула какая-то новая мысль.
-- Она хороша собою?-- спросила вдругъ княгиня.
-- Кто?-- произнесъ Деронда, поблѣднѣвъ.
-- Женщина, которую ты любишь?
-- Да!-- принужденъ былъ отвѣтить Деронда.
-- Не самолюбива?
-- Нѣтъ, не думаю. Она не такая, чтобы непремѣнно требовать самостоятельности. Да и вообще, она женщина съ небольшими потребностями.
-- Она не похожа вотъ на это?-- спросила княгиня, подавая сыну миніатюрный портретъ, усыпанный драгоцѣнными камнями.
Деронда съ грустнымъ восхищеніемъ взглянулъ на портрета: это была его мать во всемъ блескѣ ея юной красоты.
-- Не правдами, я имѣла законное право не довольствоваться скромной долей дочери и матери?-- продолжала она.-- Мой голосъ и драматическій талантъ вполнѣ соотвѣтствовали этому лицу. Какъ видишь, я имѣла право сдѣлаться артисткой, помимо воли отца? Моя страстная натура меня къ этому побуждала...
-- Да; я долженъ съ этимъ согласиться -- отвѣтилъ Деронда, глядя то на портретъ, то на оригиналъ, въ глазахъ котораго въ эти минуты сверкалъ такой огонь, какого ни одинъ живописецъ въ мірѣ не могъ-бы изобразить.
-- Возьмешь съ собой этотъ портретъ?-- спросила княгиня нѣжно;-- если она добрая женщина, то иногда подумаетъ обо мнѣ.
-- Благодарю васъ отъ всей души -- произнесъ Деронда,-- но я еще не увѣренъ, отвѣчаетъ-ли она мнѣ взаимностью... Я никогда еще не высказалъ ей своихъ чувствъ.
-- Кто-же она такая?-- нетерпѣливо спросила княгиня.
-- Ее тоже съ дѣтства готовили въ пѣвицы,-- неохотно отвѣтилъ Деронда -- отецъ увезъ ее отъ матери ребенкомъ, и жизнь ея была самая тяжелая. Она еще очень молода: ей нѣтъ еще и двадцати лѣтъ. Отецъ старался развивать въ ней презрѣніе къ еврейской вѣрѣ и ея народу, но она упорно сохранила любовь къ матери, и къ своимъ соплеменникамъ.
-- А, значитъ она всецѣло походитъ на тебя! Она предана еврейству, вовсе его не зная!.. Это бываетъ красиво только на сценѣ, а не въ жизни. Нравится-ли ей жизнь артистки? Она хорошая пѣвица?
-- Она поетъ чудесно, но ея голосъ недостаточно великъ для сцены. Что-же касается до привязанности къ артистической профессіи, то она, кажется, ей достаточно опротивѣла.
-- Значитъ, она тебѣ пара. Сэръ Гюго мнѣ говорилъ, что ты ни за что не хотѣлъ сдѣлаться актеромъ, и я вижу, что ты никогда не согласился-бы, подобно, твоему отцу, совершенно стушеваться передъ своей женой.
-- Но я повторяю,-- сказалъ Деронда съ жаромъ,-- что я не увѣренъ въ ея любви и въ возможности нашего брака. Можетъ быть, мнѣ еще предстоитъ тяжелая жизнь. Я всегда думалъ, что надо пріучать себя къ мысли, что счастье невозможно. Будетъ-ли оно нашимъ удѣломъ или нѣтъ,-- лучше быть готовымъ обойтись безъ него.
-- Ты это чувствуешь?-- спросила она, пристально глядя на него и медленно, задумчиво произнося каждое слово,-- Бѣдный мальчикъ... Если-бъ я оставила тебя при себѣ... сталъ ли-бы ты придерживаться отжившей старины?... воскресъ-ли-бы въ тебѣ духъ дѣда... и ссорились-ли-бы мы съ тобою?
-- Я думаю, что моя любовь превозмогла-бы всѣ мелкія разногласія и послужила-бы вамъ утѣшеніемъ,-- замѣтилъ Деронда, становясь все грустнѣе и грустнѣе.
-- Но тогда... тогда мнѣ не требовалось утѣшенія... А теперь я была-бы этому рада, еслибъ только могла чему нибудь радоваться.
-- Но вы любите вашихъ другихъ дѣтей, и онѣ любятъ васъ?-- спросилъ Деронда съ безпокойствомъ.
-- О, да!-- отвѣтила она машинально и тотчасъ-же прибавила, болѣе искреннимъ тономъ:-- но надо сказать правду, я -- нелюбящая женщина. Любовь -- это своего рода искусство, и я имъ не одарена. Другіе меня любили, а я только изображала любовь на сценѣ. Я знаю очень хорошо, что такое любовь: это подчиненіе себя другому, а я никогда не подчиняла себя ни одному мужчинѣ. Наоборотъ: всѣ мужчины подчинялись мнѣ.
-- Можетъ быть, тотъ, кто подчинялся, былъ счастливѣе васъ?-- грустно замѣтилъ Деронда.
-- Можетъ быть; но я была счастлива!.. Впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ я была совершенно счастлива! Если-бъ я не боялась лишиться славы, то, это счастье, вѣроятно, продолжалось-бы долѣе. Я плохо разсчитала. Что-жъ дѣлать? Теперь все кончено... Говорятъ, что "другая жизнь" начинается для человѣка за могилою. Это не правда: я ужъ давно живу другою жизнью.
Она закрыла глаза, подняла руки къ своему, омраченному скорбью, челу и въ этой позѣ, въ своей широкой, длинной одеждѣ, она казалась какимъ-то призракомъ, явившимся на землю изъ заоблачной выси.
Волненіе Деронды дошло до того, что онъ не могъ удержаться отъ стона. Его мать тотчасъ-же открыла глаза и снова положила ему обѣ руки на плечо.
-- Прощай, сынъ мой,-- сказала она:-- прощай: мы никогда болѣе не услышимъ и не увидимъ другъ друга... Поцѣлуй меня.
Онъ обнялъ ее, и они поцѣловались.
Деронда не помнилъ, какъ вышелъ изъ комнаты. Онъ чувствовалъ, что вдругъ постарѣлъ на нѣсколько лѣтъ. Всѣ его юношескія стремленія и жажда материнской любви разомъ исчезли. Онъ, въ глубинѣ своего сердца сознавалъ, что этотъ трагическій эпизодъ наложилъ печать на всю его жизнь и что впредь онъ будетъ гораздо серьезнѣе относиться ко всѣмъ узамъ, связывающимъ людей между собой.