ГЛАВА LIV.
Мадонна Піа, мужъ которой, почувствовавъ себя оскорбленнымъ, отвезъ ее въ свой замокъ, чтобы извести ее тамъ среди Мареммъ, являлась-бы характерной фигурой для дантевскаго Чистилища, между грѣшниками, раскаявшимися подъ конецъ жизни и пожелавшими сохранить о себѣ добрую память среди живыхъ. Мы очень мало знаемъ подробностей о взаимныхъ отношеніяхъ этой Сіенской четы, но все-же можемъ заключить, что мужъ не былъ ей очень пріятнымъ сотоварищемъ въ жизни и, что среди болотъ Мареммъ, его отталкивающія манеры должны были еще болѣе усилиться; но, желая подвергнуть жену крайней степени наказанія, онъ былъ вынужденъ, освобождая себя отъ нея,-- освободить и ее отъ себя. Такимъ образомъ, не выказывая особой жестокости къ бѣдной тосканкѣ, мы однако имѣемъ полное право не питать къ ней того сочувствія, какое мы выказываемъ болѣе намъ знакомой Гвендолинѣ, которая, вмѣсто того, чтобы быть освобожденной отъ своихъ грѣховъ въ Чистилищѣ, искупляла ихъ на землѣ.
Отправляясь съ женой на прогулку на яхтѣ, Грандкортъ конечно, не желалъ ее извести: онъ только хотѣлъ во всякое время быть увѣреннымъ въ томъ, что она принадлежитъ ему и что онъ можетъ съ ней поступать, какъ хочетъ. Къ тому-же, онъ очень любилъ жизнь на яхтѣ съ ея апатичной, деспотической обстановкой, не нарушаемой никакими свѣтскими требованіями; онъ не считалъ подобное существованіе похожимъ на заточеніе въ замкѣ среди Мареммъ. Онъ имѣлъ вѣскія причины удалить на время Гвендолину отъ посторонняго общества, но эти причины были вовсе не жестокаго, кровожаднаго характера. Онъ подозрѣвалъ, что въ ней развивается духъ сопротивленія его волѣ, а то, что онъ чувствовалъ при видѣ ея сантиментальнаго влеченія, къ Дерондѣ онъ самъ во всякомъ другомъ человѣкѣ назвалъ-бы ревностью. Въ отношеніи-же къ себѣ, онъ считалъ это только средствомъ положить конецъ тѣмъ глупостямъ, которыя должны были произойти отъ свиданія, назначеннаго его женою Дерондѣ и прерваннаго его неожиданнымъ появленіемъ. Грандкортъ могъ себя оправдывать тѣмъ, что онъ имѣлъ полное право принимать мѣры для исполненія его женою всѣхъ принятыхъ на себя обязательствъ. Его бракъ заключался въ добровольной сдѣлкѣ, всѣ матеріальныя преимущества которой были на ея сторонѣ, и въ числѣ ихъ заключалось, между прочимъ условіе, что мужъ долженъ былъ не допускать ее ни до какого соблазна или неприличнаго поступка. Онъ очень хорошо зналъ, что она вышла за него замужъ, и при этомъ превозмогла свое отвращеніе къ нѣкоторымъ фактамъ изъ его жизни, не изъ любви къ нему: онъ купилъ ее своимъ богатствомъ и положеніемъ въ свѣтѣ, которыми она теперь вполнѣ пользовалась; слѣдовательно, онъ исполнялъ свои обязательства аккуратно.
Гвендолина, съ своей стороны очень хорошо понимала то положеніе, въ которое она сама себя поставила. Она не могла оправдывать себя тѣмъ, что въ проэктѣ ея контракта было одно тайное условіе, а именно: необходимость властвовать надъ мужемъ. Несмотря на ея привычку повелѣвать всѣми ее окружающими, она не принадлежала къ числу тѣхъ ограниченныхъ женщинъ, которыя считаютъ свои права непреложными законами, а всякую свою обязанность оскорбленіемъ для своего самолюбія. въ ней еще жила совѣсть, и процессъ искупленія начался для нея еще на землѣ: она знала, что поступила дурно.
Но заглянемъ нѣсколько глубже въ сердце этого юнаго существа, вдругъ очутившагося среди синихъ волнъ Средиземнаго моря, оторванной отъ всего міра, на утломъ деревянномъ островкѣ, которымъ являлась яхта ея мужа, которому она себя продала и отъ котораго сполна получила условленную плату,-- даже нѣсколько большую, такъ-какъ щедрая поддержка ея матери вовсе не была условлена ихъ взаимнымъ договоромъ.
На что она могла жаловаться? Яхта эта -- была прехорошенькая игрушка, украшенная шелковыми занавѣсями, зеркалами и рѣзьбой изъ кедроваго дерева; экипажъ былъ подобранъ самый изысканный; былъ даже одинъ матросъ съ чудными вьющимся кудрями, смуглымъ лицомъ и бѣлыми перламутровыми зубами; наконецъ, на яхтѣ не было Луша, который, устроивъ все, удалился обратно въ Англію. Кромѣ того, Гвендолина любила море, не страдала морской болѣзнью, а подготовленіе яхты къ выходу въ море составляло для нея такую разнообразную дѣятельность, которая вполнѣ удовлетворяла ея жажду командовать и повелѣвать; погода была прекрасная и они шли вдоль южнаго берега, гдѣ даже солнцемъ припеченная и дождемъ размытая глина походитъ на лучшій драгоцѣнный камень и гдѣ можно безпечно колыхаться въ безконечномъ, синемъ пространствѣ, отрѣшившись отъ всего міра вмѣстѣ съ его горестями и заботами.
Но можетъ-ли что-нибудь утолить жажду сердца, которая лишаетъ человѣка способности любоваться красотою и дѣлаетъ всякое, утонченное удовольствіе нестерпимымъ страданіемъ? Какой мусульманскій рай можетъ заглушить нравственныя страданія и гнѣвный протестъ возмутившейся совѣсти? А между тѣмъ, въ то время, когда Гвендолина, сидя на роскошныхъ, шелковыхъ подушкахъ, безсознательно смотрѣла на спокойную тишину моря и неба, каждую минуту боясь, что вотъ-вотъ Грандкортъ, ходившій взадъ и впередъ по палубѣ, остановится передъ нею, посмотритъ на нее и заговоритъ съ нею,-- гдѣ-нибудь въ отдаленномъ уголкѣ, подъ чернымъ закоптѣлымъ небомъ, какая-нибудь бѣдная труженица, готовившая сама обѣдъ для своего семейства, весело прислушивалась къ поспѣшнымъ шагамъ возвращавшагося съ работы мужа,-- или какая-нибудь счастливая чета, прижавшись щекою къ щекѣ, считала заработанные гроши, на которые она могла позволить себѣ въ воскресенье отдохнуть отъ городского шума среди зеленыхъ луговъ на деревенскомъ праздникѣ.
Зналъ-ли Грандкортъ, что происходило въ сердцѣ его жены? Онъ зналъ, что она его не любитъ; но необходима-ли вообще любовь? Достаточно того, что она подчинялась его власти, а онъ не привыкъ утѣшать себя мыслью, какъ многіе добродушные люди, что всѣ окружающіе его любятъ. Но онъ не хотѣлъ допустить предположенія о томъ, что она можетъ чувствовать къ нему отвращеніе. Это было немыслимо. Онъ зналъ лучше всякаго другого, что такое личное отвращеніе... Онъ самъ сознавалъ, какъ скучны были его близкіе, мужчины и женщины, какъ нестерпимо фамильярно они обращались, какъ нелѣпо одѣвались, какими противными духами душили свои платки, какими глупостями старались снискивать себѣ всеобщее расположеніе. Въ этомъ уничтожающемъ взглядѣ на окружающихъ онъ до свадьбы вполнѣ сходился съ Гвендолиной, и его отрицательныя отношенія тогда сильно ее привлекали. Поэтому онъ понималъ ея отвращеніе къ Лушу. Но какъ могъ онъ допустить, чтобъ она питала отвращеніе къ Генлею Грандкорту? Нѣкоторые люди утверждаютъ, что вовсе не существуетъ внѣшняго міра, а другіе, наоборотъ, считаютъ себя достойнымъ предметомъ для отвращенія, не дожидаясь того, чтобъ имъ это прямо объяснили. Но Грандкортъ не принадлежалъ ни къ тѣмъ, ни къ другимъ. Во всю свою жизнь онъ имѣлъ основательныя причины питать самое лестное мнѣніе о своей привлекательной особѣ и считать себя не похожимъ на человѣка, способнаго возбуждать отвращеніе въ болѣе или менѣе развитой женщинѣ. Онъ не имѣлъ понятія о нравственномъ отвращеніи и не повѣрилъ-бы, если-бъ ему сказали, что подобное чувство мало-по-малу можетъ сдѣлать красоту болѣе ненавистной, чѣмъ уродство. Какимъ-же образомъ, послѣ этого, могъ Грандкортъ отгадывать, что дѣлалось въ сердцѣ Гвендолины?
Что касается до ихъ внѣшнихъ отношеній, то онѣ не останавливали на себѣ вниманія постороннихъ, даже иностранной горничной и опытнаго камердинера Грандкорта, а ужъ тѣмъ болѣе приличнаго экипажа, смотрѣвшаго на нихъ, какъ на влюбленную, великосвѣтскую парочку. Ихъ взаимныя отношенія, главнымъ образомъ, выражались въ приличномъ молчаніи. Грандкортъ никогда не позволялъ себѣ никакихъ юмористическихъ замѣчаній, которыя могли не вызвать улыбку на лицѣ Гвендолины и вообще не отличался любовью къ пустой болтовнѣ, которая могла-бы послужить источникомъ для какихъ нибудь ссоръ. Онъ очень вѣжливо поправлялъ на ней пледъ и подавалъ ей то, что въ данную минуту было ей необходимо; она-же не могла отказываться отъ такихъ слишкомъ уже обыкновенныхъ любезностей.
Чаще-же всего между ними происходили сцены въ родѣ слѣдующей:
-- Вонъ, у подножія той скалы виднѣется плантація сахарнаго тростника, хочешь на это взглянуть?-- спрашивалъ Грандкортъ, подавая ей телескопъ.
-- Да; съ большимъ удовольствіемъ,-- отвѣчала Гвендолина, помня, что ей слѣдовало интересоваться сахарнымъ тростникомъ, какъ всякимъ первымъ, попавшимся предметомъ, лежащимъ внѣ области ея внутреннихъ чувствъ.
Иногда Грандкортъ ходилъ взадъ и впередъ по палубѣ, останавливаясь и указывая на парусъ, виднѣвшійся на горизонтѣ; а иногда онъ садился противъ Гвендолины и смотрѣлъ на нее своимъ властнымъ, неподвижнымъ взглядомъ, точно она составляла неотъемлемую часть яхты. А Гвендолина, чувствуя на себѣ этотъ взглядъ, всячески старалась не встрѣчаться съ нимъ глазами. Во время обѣда онъ замѣчалъ, что фрукты попортились и что надо зайти въ какой-нибудь портъ за новой провизіей; или видя, что она не пьетъ вина, онъ спрашивалъ, не предпочитаетъ-ли она чего нибудь другого. Приличная женщина не могла не отвѣчать какъ слѣдуетъ на подобныя замѣчанія и, если-бъ она даже хотѣла поссориться съ Грандкортомъ, конечно, не изъ-за такихъ пустяковъ, то ссора съ нимъ была немыслима: онъ не обратилъ-бы никакого вниманія на ея досаду. Къ тому-же какая гордая, уважающая себя женщина, стала-бы ссориться съ мужемъ на яхтѣ?
Грандкортъ былъ очень доволенъ подобной жизнью; онъ держалъ свою жену въ золотой клѣткѣ; эта жизнь на виду у всѣхъ, лишенная всякаго интимнаго характера, по заранѣе опредѣленному, точно установленному этикету, совершенно подходила къ его холодному высокомѣрію. Всѣ ему повиновались, начиная съ супруги, а скрываемый ею въ глубинѣ своей души горячій протестъ противъ подобнаго порабощенія только увеличивалъ для него прелесть деспотизма.
Что касается до Гвендолины, которая никогда не знала какихъ-бы-то ни-было возвышенныхъ стремленій, то жизнь теперь представлялась ей сквозь призму ея отношеній къ своему тирану. Существо, ближайшее къ намъ, все равно по чувству любви или ненависти, часто является для насъ фактическимъ истолкователемъ окружающаго міра. Его тривіальныя выраженія, мелочные взгляды, низкія подозрѣнія, мучительная скука могутъ превратить нашу жизнь въ вѣчную прогулку по Пантеону, населенному уродливыми идолами. Нѣкоторыя, несчастныя жены часто утѣшаются надеждой быть матерями; но Гвендолина чувствовала, что желать ей дѣтей значило стремиться къ окончательному довершенію того несчастія, которое она причинила себѣ своимъ бракомъ. Поэтому она болѣе всего боялась сдѣлаться матерью. Не образъ новой зарождающейся счастливой жизни являлся ей спасительной мечтою спасенія, а нѣчто совершенно другое...
Развитіе въ человѣческомъ сердцѣ чувства ненависти, часто такъ-же необъяснимо для постороннихъ зрителей, какъ возникновеніе любви; и, дѣйствительно, оно не зависитъ отъ внѣшнихъ причинъ. Всякая страсть, какъ зерно, находить пищу въ себѣ самомъ и становится мало-по-малу центромъ, соединяющимъ въ себѣ всѣ жизненныя нити. А ненависть зиждется на страхѣ, который заглушаетъ всякую вспышку безмолвной жаждой мести къ ненавистному существу. Подобному-же мрачному процессу ненависти предавалась Гвендолина въ глубинѣ своего сердца; но это ее не утѣшало, а напротивъ: какой-то мрачный ужасъ овладѣвалъ ею. Параллельно съ боязнью передъ мужемъ развивалась въ ней боязнь самой себя, и она съ лихорадочнымъ трепетомъ отворачивалась отъ преслѣдовавшихъ ее роковыхъ образовъ. Сознаніе совершеннаго ею поступка и его послѣдствій багровымъ заревомъ освѣщало всякую смѣлую, безумную попытку къ освобожденію. Кромѣ того, она привыкла смотрѣть на каждый свой поступокъ съ той точки зрѣнія, съ которой долженъ, былъ-бы взглянуть на это Деронда; какого-бы утѣшенія она ни ждала отъ того или другого поступка, онъ всегда былъ нераздѣльно связанъ въ ея умѣ съ тѣмъ мнѣніемъ о ней, которое онъ могъ внушить Дерондѣ. Онъ казался Гвендолинѣ строгимъ ангеломъ-судьею съ насупленными бровями, отъ котораго она ничего не могла скрыть; всѣ ихъ взаимныя отношенія были основаны на полномъ довѣріи и правдѣ, такъ-какъ его вліяніе на нее началось съ возбужденія въ ней недовольства собою. Впрочемъ теперь она и не находила особенной пользы скрывать чего-бы-то ни было: она сознавала ясно, что ей слѣдовало болѣе всего опасаться жестокой, страстной вспышки, какого-нибудь безумнаго поступка, который былъ-бы совершенъ какъ-бы во снѣ, за которымъ послѣдовало-бы немедленное пробужденіе. Увидѣвъ при дневномъ свѣтѣ образъ смерти, она-бы почувствовала не удовлетворенное чувство мести, а ужасъ совершеннаго преступленія, не радость свободы, а страхъ передъ блѣднымъ мертвымъ лицомъ, преслѣдующимъ ее повсюду. Она помнила слова, Деронды, раздававшіяся вѣчно въ ея ушахъ. "Обратите вашъ страхъ въ орудіе самообороны, и вы избѣгнете лишнихъ упрековъ совѣсти. Этотъ страхъ будетъ постоянно сосредоточивать ваше вниманіе на возможныхъ послѣдствіяхъ каждаго поступка". Такъ было и на самомъ дѣлѣ. Во внутреннемъ сознаніи Гвендолины соблазнъ и страхъ встрѣчались, какъ блѣдные призраки, отражающіеся другъ въ другѣ, и она молила небо объ освобожденіи ея отъ этихъ ужасныхъ призраковъ. Смутныя, неопредѣленныя мольбы дрожали на ея губахъ среди могильнаго безмолвія ночи, прерываемаго лишь дыханіемъ мужа, плескомъ воды да скрипомъ мачтъ; мысль-же о помощи не представлялась ей иначе, какъ въ формѣ появленія Деронды, съ его яснымъ міросозерцаніемъ и нѣжной симпатіей. Часто послѣ того, какъ ея воображеніе рисовало ей кровавые роковые призраки, она впадала въ тяжелое забытье, послѣ чего наступали минуты просвѣтленія, мольбы о помощи, и она со слезами умиленія на глазахъ, говорила себѣ: "нѣтъ,-- удержусь отъ грѣха".
Такъ шли дни за днями, и яхта Грандкорта, нѣжно колыхаемая голубыми волнами, медленно двигалась кругомъ Балеарскихъ острововъ, Сардиніи и Корсики. Но это тихое, мирное "развлеченіе" становилось для Гвендолины хуже всякаго кошмара.
-- Долго мы еще будемъ кататься на яхтѣ?-- спросила однажды Гвендолина, послѣ того, какъ она выходила на берегъ въ Аячіо, и это небольшое разнообразіе на время изгнало изъ ея головы тревожныя мысли, заставлявшія ее съ ужасомъ отворачиваться отъ мужа.
-- Что-жъ намъ другое дѣлать?-- спросилъ Грандкортъ,-- мнѣ эта жизнь не надоѣла: почему-жъ намъ ее не продолжать? На яхтѣ насъ никто не стѣсняетъ. Да и куда намъ ѣхать? Мнѣ противны всѣ заграничные курорты, а въ Райландсѣ мы и такъ достаточно поживемъ. Или ты желаешь непремѣнно вернуться въ Райландсъ?
-- Нѣтъ,-- равнодушно отвѣтила Гвендолина, которой всякое жилище казалось отвратительнымъ, если она должна была жить въ немъ съ мужемъ;-- я только удивляюсь, что тебѣ такъ долго нравится эта жизнь на яхтѣ.
-- Я предпочитаю ее всякой другой жизни: къ тому-же я въ прошломъ году вовсе не пользовался яхтой,-- отвѣтилъ Грандкортъ;-- но тебѣ она, кажется, уже надоѣла? Женщины чрезвычайно капризны; онѣ всегда хотятъ, чтобъ имъ всѣ уступали.
-- Нисколько,-- произнесла Гвендолина съ презрительной улыбкой;-- я никогда не требую, чтобъ ты мнѣ въ чемъ-нибудь уступилъ.
-- Да и не зачѣмъ уступать -- промолвилъ Грандкортъ холодно.
Послѣ этого разговора она помирилась съ мыслью, что жизнь на яхтѣ будетъ продолжаться безконечно; но на другой-же день, послѣ бурной ночи, она впервые почувствовала приступы морской болѣзни, и Грандкортъ, войдя въ ея каюту сказалъ:
-- Буря надѣлала много вреда; капитанъ говоритъ, что намъ надо зайти починить яхту въ Геную, по крайней мѣрѣ на недѣлю.
-- А тебѣ это не нравится?-- спросила Гвендолина, сильно поблѣднѣвшая отъ морской болѣзни.
-- Еще-бы! Кому-же охота жариться на улицахъ Генуи?
-- Все-же это разнообразіе,-- замѣтила Гвендолина, забывъ свою обычную осторожность.
-- Я не желаю никакого разнообразія. Къ тому-же, Генуя прескучный городокъ; единственное утѣшеніе для дасъ будетъ развѣ-въ томъ, что мы будемъ кататься на лодкѣ. Такимъ образомъ, можно провести нѣсколько часовъ въ день довольно пріятно, вмѣсто того, чтобъ торчать въ прескверномъ отелѣ.
Въ сердцѣ Гвендолины воскресла надежда. Она могла теперь оставаться одна впродолженіи нѣсколькихъ часовъ, пока Грандкортъ будетъ кататься на лодкѣ, такъ-какъ, онъ, конечно, не потребуетъ, чтобъ она его сопровождала. Въ первую минуту радости объ этомъ неожиданномъ освобожденіи отъ постояннаго присутствія при ней ненавистнаго ей мужа, она составляла сотни дикихъ, фантастическихъ плановъ спасенія, и бѣгство, казавшееся ей до сихъ поръ невозможнымъ, пріобрѣтало въ ея глазахъ прелесть, какъ самое легкое средство избавиться отъ своихъ преступныхъ мыслей. Эта надежда возбудила въ ней новую энергію и придала е необыкновенно оживленный жизнерадостный, видъ,-- что уже не могло ускользнуть отъ вниманія Грандкорта.
На другое утро ее разбудилъ стукъ якоря, брошеннаго въ Генуэзской гавани. Она очнулась отъ сна, въ которомъ видѣла себя спасающейся бѣгствомъ черезъ Сенисъ и встрѣчающей Деронду, который уговаривалъ ее вернуться домой.
Черезъ часъ послѣ этого пробужденія, она, дѣйствительно, увидѣла Деронду. Эта неожиданная встрѣча произошла на роскошной лѣ'стницѣ отеля "Италія", по которой она поднималась подъ руку съ мужемъ.
Деронда невольно вздрогнулъ и, молча снявъ шляпу, прошелъ мимо. Онъ не считалъ эту минуту удобной для разговора, тѣмъ болѣе, что сомнѣвался, отнесется-ли къ нему достаточно дружелюбно Грандкортъ послѣ сцены, происшедшей въ Англіи, незадолго до ихъ отъѣзда.
Это сомнѣніе было вполнѣ основательно. Увидѣвъ Деронду, Грандкортъ тотчасъ-же началъ соображать, не явился-ли онъ въ Геную по тайному уговору съ Гвендолиной? Конечно, онъ вскорѣ долженъ былъ сознаться, что для осуществленія подобнаго заговора, Гвендолина должна была обладать необыкновеннымъ даромъ предвидѣнія, а Деронда -- умѣньемъ мгновенно пролетать громадныя пространства.
Какъ-бы то ни было, но Деронда находился въ Генуѣ, и, хотя Грандкортъ рѣшился не терять времени на нелѣпыя объясненія его неожиданнаго пріѣзда, онъ все-же не могъ отнести этотъ пріѣздъ къ одной только случайности. Это былъ, во всякомъ случаѣ, фактъ отвратительный и который, безъ сомнѣнія, привелъ Гвендолину въ восторгъ. Человѣкъ, выходя изъ себя отъ гнѣва, не ищетъ доказательствъ для своихъ подозрѣній, а прямо обвиняетъ всѣхъ въ тайномъ заговорѣ противъ него. Такъ именно и относился теперь Грандкортъ къ Дерондѣ и Гвендолинѣ, которая, какъ онъ былъ убѣжденъ, непремѣнно устроитъ свиданіе съ Дерондой во время его отсутствія.
Сидя за чашкой кофе и пристально наблюдая издали за женою, онъ ясно замѣчалъ въ, ней необыкновенное оживленіе и особенный блескъ глазъ, обнаруживавшій внутреннюю радость. Пережитыя за послѣднее время волненія нисколько не повліяли на красоту Гвендолины. Она была еще очаровательнѣе, чѣмъ до свадьбы: ея грація и выраженіе лица пріобрѣли новую прелесть, благодаря оживленной игрѣ лица и плавности всѣхъ ея движеній; вся ей фигура обнаруживала то неизъяснимое нѣчто, которое дѣлаетъ женщину послѣ свадьбы болѣе интересной, чѣмъ до замужества.
Въ это утро лицо ея, благодаря благодѣтельному вліянію морского путешествія, сіяло больше, чѣмъ всегда. Вставъ изъ-за-стола и, по обыкновенію, заложивъ за спину свои бѣлыя, сверкавшія брилліантами руки, она не могла скрыть своего радостнаго ожиданія. Она старалась казаться любезной, такъ-же, какъ глава семьи, желая выказать себя болѣе любезнымъ къ семьѣ послѣ скандальной сцены, показываетъ это только передъ своимъ уходомъ изъ дому. Обладая тонкимъ чутьемъ собаки, привыкшей къ своему хозяину и понимающей по малѣйшему движенію лица желанія своего хозяина, Грандкортъ понялъ тѣ причины, которыя вызвали въ ней такое настроеніе и рѣшилъ принять надлежащія мѣры. Онъ всталъ, закурилъ сигару и, взявъ шляпу, сказалъ:
-- Пожалуйста, позвони и скажи Джобсу, чтобъ обѣдъ былъ готовъ къ тремъ часамъ. Я пошлю Ангуса на берегъ найти парусную лодку: мы поѣдемъ съ тобой вечеромъ кататься по морю. Я буду управлять парусомъ, а ты сядешь за руль. Лучшаго препровожденія времени намъ и не придумать въ этомъ скучномъ городкѣ.
Морозъ пробѣжалъ но спинѣ у Гвендолины; она чувствовала не только жестокое разочарованіе, но была убѣждена, что мужъ бралъ ее съ собою для того, чтобъ не оставить одну: вѣроятно, эта прогулка казалась ему тѣмъ пріятнѣе, чѣмъ тяжелѣе она была для Гвендолины. Но они теперь находились не на утломъ деревянномъ островкѣ, и она сочла возможнымъ на этотъ разъ вступить съ нимъ въ борьбу. Взглядъ внутренняго довольства, сверкавшій въ ея глазахъ, быстро померкъ, и въ ней произошла та перемѣна, какая происходитъ въ альпійскомъ ледникѣ послѣ заката солнца.
-- Я не желаю этой прогулки,-- сказала она,-- возьми съ собою кого-нибудь другого.
-- Хорошо, если ты не хочешь, то и я не поѣду,-- сказалъ Грандкортъ;-- мы оба останемся и будемъ дышать этой проклятой пылью.
-- Но я не переношу катанія въ лодкѣ,-- произнесла Гвендолина съ сердцемъ.
-- Это для меня новость,-- возразилъ Грандкортъ съ саркастической улыбкой;-- но если ты не хочешь, то пожалуй, останемся.
Онъ положилъ на столъ шляпу, снова закурилъ сигару и сталъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, останавливаясь по временамъ у окна. Гвендолина рѣшилась не уступать; она знала, что безъ нея онъ не поѣдетъ; но, если ему уже суждено было тиранить ее, то она, по крайней мѣрѣ, не позволитъ ему поставить на своемъ относительно формы этой тираніи. Она заставитъ его остаться дома!
Не говоря ни слова, она вышла въ сосѣднюю комнату и бросилась въ кресло; она сознавала, что ея горю не было никакого исхода и снова роковыя мысли овладѣли ея сердцемъ, изгнавъ изъ него только-что воскресшую надежду.
Черезъ нѣсколько минутъ Грандкортъ подошелъ къ ней въ шляпѣ и, усѣвшись прямо противъ ея кресла, небрежно сказалъ:
-- Ты успокоилась или все еще капризничаешь? Ты нарочно стараешься сдѣлать мнѣ что-нибудь непріятное.
-- А почему ты хочешь сдѣлать мнѣ непріятность?-- спросила Гвендолина, чувствуя неожиданный припадокъ безпомощнаго горя.
-- Скажи мнѣ, пожалуйста, на что ты жалуешься?-- сказалъ Грандкортъ, пристально глядя на нее;-- развѣ только на то, что я остаюсь съ тобою?..
Она не могла произнести ни слова. Сказать правду было невозможно; ее душили слезы. Черезъ минуту отчаяніе и униженіе до того овладѣло ею, что она горько заплакала, впервые выказавъ передъ мужемъ свою слабость.
-- Я надѣюсь, что это тебя успокоитъ,-- сказалъ Грандкортъ послѣ нѣкотораго молчанія;-- но, признаюсь, подобныя сцены очень непріятны и ни къ чему не поведутъ. Право, я не понимаю, зачѣмъ прибѣгаютъ къ нимъ женщины. Ты, вѣроятно, имѣешь какую-нибудь цѣль, но я вижу только одинъ результатъ: скучный вечеръ дома, вмѣсто пріятной прогулки до морю.
-- Такъ поѣдемъ-же!-- воскликнула вдругъ Гвендолина.-- Можетъ быть мы и утонемъ!..
Слезы снова потекли по ея щекамъ. Это странное поведеніе жены еще болѣе убѣдило Грандкорта въ томъ, что дѣло шло о Дерридѣ. Онъ пододвинулъ стулъ къ креслу Гвендолины и вполголоса сказалъ:
-- Выслушай меня.,
Въ этихъ словахъ заключалась какая-то неумолимая сила. Гвендолина отвернулась отъ него, но перестала плакать и, крѣпко сжавъ руки, низко опустила голову.
-- Намъ надо понять другъ друга,-- продолжалъ Грандкортъ тѣмъ же тономъ;-- я очень хорошо знаю, что все это означаетъ. Но, если ты думаешь, что я позволю тебѣ дурачить меня, то ты жестоко ошибаешься. Что ждетъ тебя, если ты будешь вести себя не такъ, какъ слѣдуетъ моей женѣ? Одинъ позоръ! Твое дѣло выбирать; но помни: Деронда тебя и знать не хочетъ.
-- Это -- ложь!-- воскликнула Гвендолина;-- Ты меня не понимаешь! Гораздо лучше будетъ, если ты позволишь мнѣ разговаривать съ кѣмъ я хочу. Это будетъ гораздо безопаснѣе....
-- Предоставь мнѣ объ этомъ судить,-- холодно отвѣтилъ Грандкортъ, вставая и отходя къ окну.
Слова Гвендолины имѣли для нея самой такой ясный, роковой смыслъ, что она сама испугалась, когда ихъ произнесла. Она думала, что и Грандкортъ ихъ пойметъ. Но онъ былъ застрахованъ отъ всякихъ предчувствій и опасеній; онъ отличался мужествомъ и самоувѣренностью человѣка, убѣжденнаго въ своей силѣ. Въ эту минуту онъ чувствовалъ только удовольствіе при мысли, что держалъ жену на мундштукѣ. "Не пройдетъ и года,-- думалъ онъ,-- она совсѣмъ объѣздится, и тогда будетъ достаточно одного моего взгляда". Онъ стоялъ у окна, водя рукой по бакенбардамъ, очевидно, дожидаясь чего-то. Между тѣмъ, Гвендолина чувствовала, что по-прежнему ее душитъ тяжелый кошмаръ, и что эта ужасная, неподвижная фигура застилаетъ передъ нею весь міръ.
-- На что-же ты рѣшилась?-- спросилъ онъ, наконецъ, взглянувъ на нее холодно,-- какъ мнѣ распорядиться?
-- Ѣдемъ!-- воскликнула Гвендолина.
Она чувствовала какъ мрачныя стѣны темницы ее тѣснятъ со всѣхъ сторонъ, что этотъ человѣкъ, пока онъ живъ, будетъ безгранично ею повелѣвать. Его слова жгли ее, какъ раскаленное желѣзо: сопротивляться еку было-бы совершенно безполезно, даже глупо.
Лодка была уже нанята, и Гвендолина передъ обѣдомъ пошла съ мужемъ на берегъ посмотрѣть ее. Грандкортъ былъ теперь въ прекрасномъ расположеніи духа и съ презрительной улыбкой самодовольствія смотрѣлъ на общее вниманіе, которое онъ возбуждалъ во всѣхъ встрѣчавшихся на берегу. Повсюду слышался одобрительный говоръ объ англійскомъ лордѣ, который только-что прибылъ на своей роскошной яхтѣ и отправляется въ море одинъ на лодкѣ, умѣя, какъ всякій англичанинъ, такъ-же ловко обращаться съ парусомъ, какъ и съ лошадью. Утромъ Грандкортъ замѣтилъ въ Гвендолинѣ необычайное одушевленіе, а теперь она видѣла въ немъ что-то необыкновенное; онъ рѣшился во чтобы-то ни стало совершить эту прогулку въ лодкѣ и чувствовалъ удовольствіе, отъ того, что поставилъ на своемъ, что побѣдилъ Гвендолину. Къ тому-же, онъ вообще отличался замѣчательной физической силою и любилъ опасность.
Они оба снова появились на берегу часовъ въ пять пополудни.
Нѣкоторые изъ стоявшихъ на берегу говорили между собою о томъ, что къ закату солнца могъ подняться вѣтеръ и что необходимо будетъ осторожно поварачивать парусъ; но самоувѣренная осанка Грандкорта. убѣждала всѣхъ, что лучше не обращаться къ нему съ совѣтами, такъ какъ онъ самъ зналъ не хуже ихъ, что дѣлать.
Какъ только лодка отошла отъ пристани, Гвендолина погрузилась въ тяжелую думу. Она не боялась внѣшнихъ опасностей: она гораздо больше страшилась своихъ собственныхъ помысловъ и тѣхъ адскихъ видѣній, которыя витали вокругъ нея. Ее ужасала ненависть къ мужу, въ этотъ день достигшая крайняго напряженія. Держа въ рукахъ руль и, безмолвно повинуясь распоряженіямъ мужа, она искала спасенія отъ овладѣвавшаго ею страха при мысли о самой себѣ и о Дерондѣ. Она была увѣрена, что онъ не уѣдетъ, не повидавшись съ нею, такъ-какъ онъ, конечно, зналъ, что она нуждалась въ его поддержкѣ. Мысль о его близости могла бы еще спасти ее отъ несчастія. Но роковые образы, обступившіе ее со всѣхъ сторонъ и терзавшіе ея сердце, молча дѣлали свое дѣло...
Лодка плавно скользила по морю. Дулъ легкій, западный вѣтерокъ. Небольшія тучи заволакивали горизонтъ, умѣряя яркій блескъ солнца, склонявшагося къ закату. Тамъ и сямъ мелькали паруса. Вдали смутно виднѣлся городъ и надъ нимъ неясныя очертанія горъ. Кругомъ царила гробовая тишина.
-- Какъ тебѣ нравится наша сегодняшняя прогулка?-- спросилъ Грандкортъ.
-- Очень!
-- Ты теперь согласна, что намъ не предстояло ничего лучшаго?
-- Да; мнѣ кажется, что мы будемъ всегда носиться по волнамъ, какъ вѣчный жидъ,-- промолвила Гвендолина, дико сверкнувъ глазами.
Грандкортъ пристально посмотрѣлъ на нее.
-- Если ты хочешь,-- сказалъ онъ,-- мы можемъ завтра отправиться на лодкѣ въ Спецію, а яхта придетъ за нами туда.
-- Нѣтъ, зачѣмъ? Такъ лучше...
-- Хорошо; мы завтра опять можемъ повторить то-же самое. Но пора и назадъ. Постой: я поверну парусъ...