ГЛАВА LXVII.
Вернувшись изъ аббатства, Деронда былъ очень пораженъ, найдя въ скромномъ бромптонскомъ домикѣ новаго обитателя -- старика Лапидуса. Мира нашла нужнымъ разсказать отцу о дружбѣ между Дерондой и ея братомъ и о его благодѣяніяхъ, но умолчала о спасеніи ея самой изъ воды, а о своемъ пребываніи у м-съ Мейрикъ упомянула въ такихъ неопредѣленныхъ выраженіяхъ, что можно было подумать, что она познакомилась съ Дерондою тамъ. Она не могла быть откровенна съ отцомъ, потому что не желала, чтобъ его тлетворное дыханіе коснулось ея идеальныхъ отношеній къ Дерондѣ, а Лапидусъ, по понятнымъ причинамъ, не старался узнать всѣхъ подробностей о ея бѣгствѣ въ Англію. Но его чрезвычайно интересовалъ тотъ фактъ, что Мира и Эзра имѣли, повидимому, очень вліятельнаго и высокопоставленнаго покровителя.
Деронда впервые узналъ объ увеличеніи семейства свохіхъ друзей отъ Эзры.
-- Я теперь успокоился,-- сказалъ онъ,-- и надѣюсь, что нѣжныя попеченія сестры и спокойная, мирная жизнь отвлекутъ его отъ всѣхъ соблазновъ. Я, конечно, взялъ слово съ Миры, чтобы она никогда не давала ему денегъ, потому что деньги приведутъ его къ окончательному паденію.
Деронда въ первый разъ явился въ Бромптонъ на третій день послѣ переѣзда Лапидуса. Новое платье, заказанное старику, не было еще готово, и потому онъ не вышелъ къ Дерондѣ, не желая произвести на него непріятное впечатлѣніе. Но онъ изъ окна пристально осмотрѣлъ Деронду, и его болѣе всего поразила молодость друга Эзры. Но разсказамъ Миры, онъ никакъ этого не ожидалъ, и тотчасъ догадался, что причиной частыхъ посѣщеній молодого человѣка была любовь къ Мирѣ, а не ученыя занятія съ ея братомъ. Это открытіе какъ нельзя болѣе обрадовало Лапидуса, такъ-какъ онъ надѣялся извлечь больше пользы изъ нѣжнаго, сердца дочери, чѣмъ изъ холодныхъ отношеній къ нему сына; къ тому-же онъ былъ увѣренъ, что съумѣетъ снискать расположеніе Деронды. Вообще, онъ старался вести себя чрезвычайно осторожно и любезно со всѣми; онъ входилъ съ видимымъ интересомъ во всѣ подробности музыкальныхъ уроковъ Миры, смиренно исполнялъ требованія м-съ Адамъ насчетъ некуренія табаку въ комнатахъ и наслаждался подаренной ему дочерью трубкой и табакомъ въ сосѣднемъ скверѣ. Онъ никогда не протествовалъ противъ торжественнаго заявленія Миры, что она обѣщала брату не давать ему никакихъ денегъ, и терпѣливо ждалъ удобнаго случая измѣнить это ея рѣшеніе.
Во второе свое посѣщеніе Деронда засталъ Лапидуса въ комнатѣ Эзры; онъ уже былъ прилично одѣтъ и просилъ позволенія остаться при чтеніи старыхъ бумагъ изъ шкатулки Даніеля Каризи. Деронда обошелся съ нимъ очень холодно, питая естественное отвращеніе къ человѣку, причинившему такое несчастье всему своему семейству; но онъ не могъ прогнать его изъ комнаты, тѣмъ болѣе, что старикъ оказался даже полезнымъ для разбора древнихъ нѣмецкихъ манускриптовъ. Лапидусъ предложилъ самъ переписать эти рукописи, такъ-какъ зрѣніе его было гораздо острѣе, чѣмъ у больного Эзры. Деронда охотно согласился, полагая что эта готовность работать доказывала спасительную перемѣну въ старикѣ, и даже на лицѣ Эзры появилось довольное выраженіе; но онъ все-же выразилъ желаніе, чтобъ переписка происходила на его глазахъ. Онъ смотрѣлъ на отца, какъ на преступника, отданнаго на частныя работы, и не былъ увѣренъ, что онъ будетъ честно работать наединѣ. Но, благодаря этой необходимой мѣрѣ, бѣдный Эзра долженъ былъ выносить постоянное присутствіе отца, который мало-по-малу отвыкъ отъ своего страха къ сыну и велъ себя по-старинному, то-есть, не могъ сидѣть спокойно пять минутъ, вскакивалъ съ мѣста, жестикулировалъ, выбѣгалъ на улицу, ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, разговаривалъ съ Мирой о всякомъ вздорѣ, вспоминалъ о старыхъ товарищахъ, разсказывалъ пикантные анекдоты и сцены изъ игранныхъ встарину пьесъ. Все это разстраивало нервы Эзры и глубоко его возмущало, такъ-что Мира, когда только могла, уводила отца къ себѣ внизъ и тамъ заставляла его переписывать бумаги подъ своимъ наблюденіемъ.
Между тѣмъ, постоянное присутствіе Лапидуса воздвигло какъ-бы непреодолимую преграду между Дерондой и Мирой, которые боялись говорить между собою при немъ, и при этомъ въ глубинѣ своего сердца ложно объясняли себѣ свою взаимную сдержанность. Однако Деронда не долго оставался въ томительной неизвѣстности на счетъ чувствъ, питаемыхъ къ нему Мирой.
Вскорѣ послѣ возвращенія изъ аббатства, онъ зашелъ къ Гансу Мейрику, чувствуя, что старыя узы дружбы обязываютъ его разсказать Гансу результатъ его путешествія и перемѣну, происшедшую въ его жизни. Юнаго живописца не было дома, и Дерондѣ сказали, что онъ уѣхалъ на нѣсколько дней въ деревню къ знакомымъ. Подождавъ съ недѣлю и боясь, чтобъ щепетильный Гансъ не разсердился на него за что-нибудь онъ снова отправился къ нему и на этотъ разъ засталъ его въ мастерской. Онъ стоялъ передъ мольбертомъ съ палитрою въ рукахъ, но лицо его было-до того желто и угрюмо, что трудно было повѣрить, что онъ только-что вернулся изъ деревни.
-- Не похоже на то, что ты недавно былъ на свѣжемъ воздухѣ,-- сказалъ Деронда, пожимая ему руку;-- не ѣздилъ-ли ты въ Кембриджъ?
-- Нѣтъ,-- отвѣтилъ Гансъ, бросая палитру, которую онъ очевидно, взялъ за минуту передъ тѣмъ, только ради приличія;-- я былъ въ невѣдомой странѣ, принадлежащей никому -- и всѣмъ;-- но, признаюсь, тамъ смертельно скучно.
-- Неужели ты пилъ, Гансъ?-- спросилъ Деронда съ безпокойствомъ.
-- Нѣтъ, хуже: я курилъ опіумъ. Я уже давно хотѣлъ испытать блаженство, которое ощущаютъ курильщики опіума, но даю тебѣ честное слово, что никогда не повторю своей попытки. Опіумъ положительно мнѣ не годится.
-- Что-же случилось? Ты кажется былъ въ духѣ, когда писалъ мнѣ послѣднее письмо.
-- Ничего не случилось особеннаго. Только міръ для меня сталъ походить на грядку капусты, послѣ ея уборки: все мнѣ казалось голо, мрачно, пустынно. Конечно, это припадокѣ болѣзни, свойственной геніямъ. Или, просто, мнѣ надоѣло быть нравственнымъ среди такой духоты.
-- Ничего другого? значитъ не случилось никакого несчастья?
Гансъ молча покачалъ головой.
-- Я пришелъ, чтобъ поговорить съ тобой о своихъ дѣлахъ,-- продолжалъ Деронда,-- но, если ты будешь скрытничать, то и я не сумѣю быть откровеннымъ съ тобою.
-- У меня нѣтъ никакихъ дѣлъ!-- воскликнулъ Гансъ съ напряженной улыбкой,-- кромѣ дрязгъ съ продавцомъ картинъ. Къ тому-же, если ты желаешь разсказать мнѣ что-нибудь о своихъ дѣлахъ, то это вѣдь будетъ не первый разъ въ жизни и, конечно, не сквитаетъ нашихъ старыхъ счетовъ.
Деронда чувствовалъ, что слова и обращеніе Ганса были слишкомъ искусственны, но, надѣясь, что своей откровенностью онъ возбудитъ и въ немъ искренность, продолжалъ какъ-будто ничего не случилось:
-- Ты смѣялся надъ моимъ таинственнымъ путешествіемъ въ Италію, Гансъ, но цѣль его была очень серьезная, и отъ нея зависѣло счастье всей моей жизни. Я никогда не зналъ своихъ родителей и отправился въ Геную для свиданія съ моей матерью. Оказывается, что отецъ мой умеръ давно, когда я еще былъ ребенкомъ; какъ онъ, такъ и мать моя -- евреи, и мой дѣдъ былъ знаменитый ученый. Многое уже прежде давало мнѣ основаніе предполагать, что я -- еврейскаго происхожденія, и я былъ къ этому на-столько подготовленъ, что, убѣдившись въ этомъ окончательно, только обрадовался.
-- Не ожидай, чтобъ я разинулъ ротъ отъ изумленія,-- произнесъ Гансъ, устремивъ глаза на свои туфли.
-- Тебѣ уже разсказали?
-- Да, мамаша. Ей эту новость передали Мардохей и Мира. Конечно, мы не можемъ такъ радоваться этой неожиданной перемѣнѣ въ твоей жизни, какъ они, но, если ты этому радъ, то въ-концѣ-концовъ и я буду радъ, хотя, право, не знаю, когда этотъ конецъ придетъ.
-- Я отлично понимаю, что ты не можешь раздѣлять моихъ чувствъ,-- сказалъ Деронда,-- но я не могъ не передать тебѣ лично такого важнаго событія въ моей жизни. Вся моя будущность должна теперь измѣниться. Я усвоилъ себѣ теорію и идеи Мардохея и намѣренъ, на-сколько это возможно одному человѣку, примѣнить ихъ на дѣлѣ. По всей вѣроятности, я отправлюсь въ Палестину и останусь тамъ надолго.
Гансъ ничего не отвѣтилъ, а поднявшись съ кресла, подошелъ къ мольберту, и, повернувшись спиною къ Дерондѣ, сказалъ очень тихо.
-- Извини за нескромный вопросъ: м-съ Грандкортъ знаетъ объ этомъ?
-- Нѣтъ, но я долженъ просить тебя, Гансъ, перестать шутить!-- сказалъ Деронда съ сердцемъ.-- Всѣ твои предположенія по этому предмету не имѣютъ основанія.
-- Во-первыхъ, я такъ-же мало шучу теперь, какъ шутилъ-бы въ день своихъ похоронъ, а во вторыхъ, тебѣ вѣдь неизвѣстно, на чемъ основаны мои предположенія.
-- Можетъ быть. Но позволь мнѣ разъ навсегда убѣдить тебя, что я никогда не былъ и не буду къ м-съ Грандкортъ въ положеніи ея поклонника или жениха. Если ты серьезно предполагалъ что-нибудь подобное, ты жестоко ошибся!
Наступило минутное молчаніе, одинаково непріятное для обоихъ.
-- Можетъ быть, я также ошибался и относительно другого моего предположенія?-- произнесъ, наконецъ, Гансъ.
-- Какого?
-- Относительно твоего нежеланія ухаживать за другой женщиной, не замужней и не вдовой...
-- Я понимаю твой намекъ, Мейрикъ, и очень сожалѣю, что въ одномъ отношеніи мы останемся враждебны другъ другу. Но я надѣюсь, что ты скажешь прямо, есть-ли у тебя основанія разсчитывать на успѣхъ, или нѣтъ?
-- Твой вопросъ совершенно излишенъ,-- отвѣтилъ Гансъ съ видимымъ раздраженіемъ.
-- Отчего?
-- Оттого, что ты долженъ это знать гораздо лучше меня.
-- Я буду откровеннѣе тебя и скажу, что у меня нѣтъ и тѣни надежды на успѣхъ.
Гансъ поспѣшно взглянулъ на Деронду и снова отвернулся.
-- Я даже не знаю,-- продолжалъ Деронда, оскорбленный недовѣріемъ Ганса,-- какъ мнѣ высказать ей мои чувства. Если она не любить меня, то я причиню ей большое горе, такъ-какъ не могу оставить ея брата, а постоянно видѣть ее послѣ подобнаго объясненія будетъ мнѣ крайне тяжело.
-- И я, кажется, никогда не высказывалъ ей своихъ чувствъ,-- замѣтилъ Гансъ какъ-бы въ свое оправданіе.
-- Ты хочешь сказать, что мы съ тобою въ одинаковомъ положеніи. Въ такомъ случаѣ, тебѣ нечего мнѣ завидовать.
-- Я слишкомъ высокаго о себѣ мнѣнія, чтобы тебѣ завидовать.
-- Я вижу, что ты считаешь меня помѣхой твоему счастью, но, право, я нисколько не испорчу твоего дѣла,-- сказалъ Деронда, вставая:-- если-бъ даже я и имѣлъ преимущество предъ тобою, то, при настоящихъ обстоятельствахъ, это не принесло-бы мнѣ никакой пользы. Ты знаешь, что у нихъ поселился старикъ -- отецъ?
-- Да, и я съ удовольствіемъ обругалъ-бы его, если-бъ онъ не былъ еврей.
-- Мои отношенія къ ней теперь очень натянуты и могутъ пройти цѣлые годы прежде, чѣмъ мнѣ удастся узнать ея чувства ко мнѣ. Вотъ какъ обстоитъ дѣло, Гансъ. Ты видишь, что ни одинъ изъ насъ, въ сущности, не вредитъ другому, и наше глупое соперничество не кончится ничѣмъ. Я надѣюсь только, что наша старая дружба выдержитъ такое испытаніе.
-- Наша дружба, моя дружба къ тебѣ,-- съ жаромъ воскликнулъ Гансъ, подбѣгая къ Дерондѣ и смотря ему прямо въ глаза,-- не можетъ выдержать такой низости! Я, неблагодарная собака, плачу тебѣ за всю твою доброту подлостью. Я, скрываю отъ тебя, что ты счастливѣйшее животное на свѣтѣ. Если Мира любитъ кого-нибудь болѣе своего брата, то это именно тебя!
Деронда вздрогнулъ и, взглянувъ съ изумленіемъ на Ганса, промолвилъ:
-- Ты выдумываешь, чтобъ доставить мнѣ удовольствіе!
-- Не въ такомъ я сегодня настроеніи, чтобъ дѣлать кому-нибудь удовольствіе,-- продолжалъ Гансъ;-- увѣряю тебя, что я убѣдился въ этомъ не безъ горечи, тѣмъ болѣе,-- а, быть можетъ тѣмъ менѣе,-- что считалъ твое сердце занятымъ герцогиней. Но чортъ тебя возьми! Ты любишь кого слѣдуетъ, ты еврей -- и все тебѣ улыбается!..
-- Но какъ-же ты въ этомъ убѣдился, голубчикъ, говори скорѣе?-- воскликнулъ Деронда, не вѣря еще своему счастью.
-- Не спрашивай. Мама моя была свидѣтельницей! Дѣло въ томъ, что Мира ревнуетъ тебя къ герцогинѣ, и, чѣмъ скорѣе ты ее успокоишь, тѣмъ лучше. Ну, слава Богу, очистилъ я свою совѣсть отъ тяжелаго гнета; теперь я имѣю полное право послать тебя къ чорту! Вишь, проклятый, до какого счастья ты дожилъ, и, надо сознаться, ты его вполнѣ заслуживаешь.
-- Ну спасибо, Гансъ, да благословитъ тебя Господь,-- промолвилъ Деронда, крѣпко пожавъ руку своему другу.